Я тогда пришёл с работы, как обычно — с гречкой, банкой тушёнки, ещё помелочи и чеком на 849 рублей. А она стояла у зеркала и вертела задом в юбке цвета «пыльная роза». Я такие оттенки только у маляров видел, когда стену закрашивают, чтобы не палилось, что пятно было.
— Ну как? — спрашивает, не оборачиваясь.
— Что «как»? — буркнул я, ставя пакет на кухонный стол.
— Юбка. Мне идёт?
Я посмотрел. Ноги — красивые. Не спорю. Но юбка... Ну юбка как юбка.
— А сколько она стоила?
Она обернулась. Глаза в пол-Юпитера, губы в трубочку:
— Семь.
— Семь — чего? — уточняю, надеясь, что она про сотки.
— Тысяч, — говорит спокойно.
— Ты чего, с ума сошла? — вырвалось у меня. — За тряпку?
И вот тут она замерла. Как кошка, которой по шерсти не так провели.
— Это не тряпка, это вещь. Качественная, с посадкой, с лекалом.
Я ещё не успел спросить, кто такая эта Лекала, как она уже пошла в наступление:
— Ты сам сколько на свои гайки потратил? На удочку? На домкрат? А мне — юбку жалко?
Я пытался возразить, что домкрат — это нужная вещь. Это безопасность. Это функционал. А юбка... ну юбка — это чтоб перед кем-то вертеться, не?
Но не сказал. Потому что знал: дальше будет хуже. И оказался прав.
— Ты не понимаешь, — сказала она, глядя куда-то сквозь меня. — Мы живём, будто из разных эпох. У тебя всё — «надо», «выгодно», «по акции». А я просто хочу чувствовать себя женщиной.
Тут мне стало как-то не по себе. Потому что, вроде, женщина у меня всегда была. Даже на плите борщ — от женщины. Вон, на верёвке бельё висит — её, кружевное. А оказывается — она не чувствует.
Я тогда ничего не ответил. Ушёл на балкон покурить. Хотя я не курю. Просто иногда хочется, чтоб тебя никто не трогал.
На следующий день было всё, как обычно. Почти.
Я пришёл домой в семь, как штык. С порога — запах пельменей. Она варит их, молчит. Без злости, но и без радости. Просто тишина.
Я говорю:
— Привет.
Она — молчит. Только ложкой мешает, чтобы не слиплись.
— Пахнет вкусно, — пробую я ещё раз.
— На двоих. По штук двадцать пять. Как ты любишь, — отвечает, но голос… чужой.
Сели ужинать. Я заметил, что вилку держит как-то аккуратнее, чем обычно. Будто она не дома, а в кафе с кем-то важным.
— Слушай, Оль, — говорю, — а что за юбка такая? Где взяла-то хоть?
— В онлайн-магазине. У блогера увидела. У неё такая фигура, как у меня, — поясняет и берёт пельмень. — Давно хотела что-то красивое.
Я хотел сказать: "Ты в этой юбке у меня очень красивая." Но язык не повернулся. В голове крутились цифры: семь тысяч. За ткань. За каприз.
— А можно я тоже куплю себе чехлы на сиденья за восемь? — шучу.
Она не смеётся.
— Да купи хоть десять. Только ты ведь не про чехлы. Злился не поэтому, да?
— А чего тогда?
— Я про то, что я себе что-то позволила. Без согласования. Без твоего одобрения.
Я не знал, что ответить. Может, и правда.
А потом она сказала тихо, почти шепотом:
— Я устала чувствовать себя бухгалтером в твоей жизни. Только счета, чеки и обоснования.
Через пару дней я пошёл к Сане, к своему другу. У него вечно полдома на ремонте, а вторая половина — в запое. Но с ним можно было выпить и поразмышлять.
— У нас юбка за семь тысяч. — начал я.
— Ты купил?
— Жена. А я теперь враг народа.
Саня налил.
— Это у них частое. Они хотят чувствовать, а мы — считать.
— А нельзя как-то посередине? — спрашиваю.
— Можно. Но только если оба хотят быть в одной лодке. А у вас сейчас каждый гребёт в свою сторону.
Я выпил и замолчал. В голове крутились её слова. Особенно это: "Я устала чувствовать себя бухгалтером."
Вечером она сидела за ноутбуком. Я краем глаза заметил: какие-то сайты, курсы. Что-то про SMM, про продвижение в запрещённой сети.
— Ты чем занимаешься?
— Думаю, подработку найти. Хочу сама себе юбку покупать. Без твоего "ты чё, с ума сошла?"
Я уселся рядом.
— Оль... Я же не против того, чтобы ты себя баловала. Просто… Я не понимаю, зачем такие траты, если мы и так считаем копейки.
— Вот именно. Ты не понимаешь. А я не понимаю, зачем мне муж, который зарабатывает 70 и ругается за семь.
Эта фраза ударила. Не в лоб — в живот. Так, что воздуха не хватило.
Но знаешь что? Я впервые не стал защищаться. Просто сказал:
— Может, я и правда не понимаю. Но я хочу. Научиться.
Она посмотрела на меня. Глаза у неё были усталые. Но не холодные.
— Тогда, может, начнём с того, что ты послушаешь, зачем мне эта юбка?
Она говорила тихо. Не потому что боялась. Просто устала быть громкой, когда её всё равно не слышат.
— Мне было шестнадцать. Я тогда в торговом центре увидела женщину. Она шла в юбке — почти такой же. Только она не просто шла. Она… плыла. Плечи расправлены, походка уверенная, как будто весь мир для неё. А на ногах — каблуки, и юбка, как волна, повторяет каждое её движение.
Она замолчала на секунду, будто заново вспоминала ту картинку.
— Я тогда стояла в старом пуховике. С мамой пришли за хлебом. Я смотрела на неё, и внутри что-то щёлкнуло. Захотелось быть такой же. Нет, не богатой. Просто — лёгкой. Свободной. Женственной. Чтобы не тащить на себе сумки, кредиты и чужие ожидания. А идти — и чтобы самой себе нравиться.
Я молчал. Потому что впервые слышал её так. Не ворчащей, не требующей — а настоящей. Ранимой.
— Потом, знаешь, как пошло? Универ, сессии, ты с твоей армией, свадьба. Потом коляска, каши, памперсы… И всё. Все юбки отложились. Не до них. Надо быть удобной, надо быть правильной. А внутри всё равно жила та девчонка из торгового центра.
Я сглотнул. Хотел сказать, что она мне всегда нравилась. И в старом халате, и с борщом на щеке. Но вдруг понял — это не об этом.
— Я не за юбку платила. Я платила за ту девочку внутри. Хоть раз — не экономить, не быть логичной. А просто почувствовать себя собой.
Мы молчали долго. Я только услышал, как на кухне закипает чайник.
Я встал, налил нам по кружке. Поставил перед ней.
— Спасибо, что рассказала.
— Это не чтобы оправдаться. Просто чтобы ты понял.
Я кивнул.
— Я понимаю, что я застрял. В счётах, в "нужно", в "надо". Я так крутился, чтобы нам было безопасно, что совсем забыл про красоту. Про… про душу, наверное.
— Я это вижу, — тихо ответила она. — Но иногда так страшно жить с мужчиной, который всё считает. Не деньги — шансы. Ошибки. Баллы.
Ночью она уснула быстро. А я лежал и смотрел в потолок.
В голове вертелась мысль: "А ведь я и правда не жил. Я выживал. А теперь она устала выживать рядом со мной."
Я вдруг понял, что боюсь её потерять. Не из-за юбки. А из-за пропасти, которую сам между нами вырыл.
Утром, пока она ещё спала, я вышел в магазин.
Купил круассан. Один. Тот, который она любит — с миндалём.
И приклеил на него стикер: «Для той, кто умеет плыть».
Утро началось мягко. Она нашла круассан на столе и прочитала стикер. Улыбнулась. Сказала тихо:
— Спасибо.
А я только кивнул. Даже не стал делать вид, что это просто жест вежливости. Нет. Это был жест любви.
Мы оба делали вид, что всё налаживается. Но под этой гладью — рябь. Мелкие вещи начинали царапать: я замечал, что она больше молчит, не рассказывает, как прошёл день, как раньше. А я что, снова сижу с телефоном, проверяю банковское приложение, сверяю траты.
Пару дней спустя был вечер пятницы. Я раньше пришёл с работы, захотел приготовить ужин сам. Нарезал курицу, поставил картошку вариться. Вдруг вспомнил, что у нас где-то была копилка — железная, с пробкой снизу. Мы когда-то бросали туда мелочь на отпуск. Давно. Ещё до Машки.
Залез в шкаф, нашёл её. Открываю — а она почти полная. Мелочь, купюры… И вдруг вижу — двадцатка, свернутая в трубочку, и записка.
"На своё. Чтобы не объяснять. Чтобы не умолять. Чтобы просто быть собой."
Я застыл.
Оля вошла на кухню, как раз в этот момент.
Увидела меня с этой запиской.
Пауза.
— Ты залез. — тихо сказала она.
— Я искал приправу. Нашёл… это.
— Не надо оправдываться.
— Оля… Это про меня?
— Это про меня. И про то, каково жить рядом с человеком, который не слышит, пока ему не крикнешь.
Я сел на табуретку, будто кто-то ударил по ногам.
— Я думал, мы налаживаем.
— Мы стараемся. Но я всё ещё чувствую себя виноватой за желания.
Мы не ругались. Просто разошлись по комнатам. Она — к ноутбуку, я — к кастрюле.
А потом я пошёл на балкон. Закурил.
Давно не курил.
Смотрел на огни домов. Думал, сколько таких пар сейчас вот так: в двух метрах друг от друга, но будто на разных континентах.
На следующее утро я проснулся от запаха кофе.
На столе — мой любимый сыр и аккуратно порезанный хлеб.
Оля была в той самой юбке.
Без повода. Без гостей. Просто так.
— Я решила, — сказала она, — если суждено, чтобы мы снова стали близкими — начнём с простого. С завтрака. С разговоров. С попытки понять, а не обвинить.
— Я тоже хочу. Очень.
Она наливала кофе, а я смотрел, как двигается ткань на её бедре. И вспоминал историю про ту девчонку из торгового центра.
А потом подумал: если она — та девочка, то я должен быть тем, кто рядом с ней, а не против неё.
Неделя прошла, как будто кто-то тихонько подменил сценарий. Мы перестали выяснять, кто прав. Стали спрашивать: "Что ты сейчас чувствуешь?"
Не всегда получалось.
Иногда я говорил: "Ничего."
Она кивала и уходила в ванную.
А иногда она отвечала: "Не знаю."
И я просто наливал чай и молчал рядом.
Мы сели раз в неделю считать бюджет. Не так, как раньше — с табличками, где каждый рубль обязан отчитаться. А просто: сколько у нас есть, сколько надо, и сколько можно — "на душу", как она сказала.
— Это как в самолёте, — объяснила она. — Сначала надень маску на себя. А потом уже на ребёнка. Если всё время только отдавать, умираешь молча.
В пятницу я устроил ужин. Купил вино, сыр, фрукты, накрыл на балконе.
Оля вышла — в той же юбке, но на этот раз босиком. Волосы — распущены. Свет фонаря с улицы лёг на её лицо мягко.
Мы ели молча. Иногда — с короткими фразами, иногда — просто глядя в чашки.
А потом я сказал:
— Я тут подумал. Может, ты не юбку хотела, а… чего-то другого.
— Я хотела право быть не рациональной. Хотела, чтобы меня не осуждали за мечты. Даже дурацкие. Даже несвоевременные.
Я улыбнулся:
— А я мечтал, чтобы ты иногда просто радовалась тому, что есть.
— Ага. Кастрюле с супом за 200 рублей.
— Да, — хмыкнул я. — Даже у неё, между прочим, может быть душа.
Оля рассмеялась. Так открыто, как давно не смеялась.
А я вдруг понял, что мне страшно этот смех потерять.
Через полчаса она ушла в спальню. Я убирал стол, мыл бокалы.
И вдруг услышал, как она зовёт меня тихо:
— Игорь…
Я заглянул. Она сидела на краю кровати, с тем самым альбомом, куда мы клеили фото с Машкой.
— Помнишь, ты говорил, что не живёшь, а выживаешь?
— Помню.
— Я тоже. Давай больше не будем.
И вот мы сидели вдвоём, босиком, в ночной тишине, с детскими фотографиями и пустым счётом в банке.
Но впервые — не врагами.
А как будто снова мужем и женой.
Не идеальными. Не богатыми.
Зато настоящими.
Следующее утро было странным.
Оля ходила по квартире в наушниках, улыбалась своим мыслям, даже подпевала.
А я…
Я будто снова стал лишним.
Что-то внутри зашевелилось: знакомое чувство, как в те дни, когда мы жили, не разговаривая.
Вечером я нашёл в зале крошечную дырку на ковре.
Старую.
Когда-то мы пролили вино, и я пытался отмыть, прожёг немного ворс.
Я тогда орал. Она плакала. Мы неделю не разговаривали.
Теперь же я смотрел на эту дырку и думал: вот она — наша история. Маленькая дыра, которую пытались заклеить ковром, цветами, ужинами. Но она всё равно остаётся.
— Ты всё ещё злишься? — спросила Оля позже.
— Я всё ещё боюсь. Что мы не вытянем. Что всё повторится.
— Оно и повторится.
— Ну класс.
Она села рядом.
— Повторится. Но мы уже другие. Теперь мы не делаем вид, что всё в порядке. Мы говорим. Пусть даже больно. Пусть даже грубо.
— Я… я завидовал тебе. — признался я. — Завидовал, что у тебя была энергия — даже когда я валился.
— А я завидовала тебе. За то, что ты просто живёшь и не боишься быть неидеальным. А я всю жизнь хочу нравиться. Всем.
Мы оба замолчали.
— Слушай, — сказала она вдруг. — А если бы нам дали сейчас сто тысяч. Без условий. Ты бы на что потратил?
Я подумал.
— Купил бы тебе новую юбку. И мне — тишину в голове.
Она рассмеялась.
— Отличная покупка. Только тишина в голове не продаётся.
— Тогда давай вместе копить.
И в ту ночь мы заснули в обнимку.
Пусть и в старом белье.
Пусть и с дырой в ковре.
Зато с мыслью, что путь не окончен.
Просто он — не прямой.
Прошёл месяц.
Зарплата пришла точно по расписанию — те же 70 тысяч.
Цены не стали ниже. Продукты не стали вкуснее. Квартира по-прежнему требовала ремонта, а ковёр всё так же хранил свою прожжённую память.
Но у нас появилась привычка: раз в неделю — разговор без телефонов.
Просто мы. Чай. И вопрос: "Как ты сейчас?"
Иногда отвечали по-настоящему.
Иногда врали.
Но старались.
Я заметил, что Оля стала чаще сидеть на балконе. Без телефона. С блокнотом.
Писала какие-то списки. Мечты, цели — не знаю. Не лез.
Однажды она сказала:
— Я бы хотела попробовать вести блог. Про простые вещи. Про усталость, раздражение, радость, стирку. Думаешь, это кому-то нужно?
— Думаю, да.
— Даже если я не звезда дома 2 и не идеальная мать?
— Тем более.
Мы продали кое-что из старого — Олин планшет, мой старый объектив. На эти деньги купили ей микрофон, свет и курс по написанию текстов.
Оля запустила канал. Пока без подписчиков, но с таким жаром в глазах, что я знал: она не бросит.
Я подрабатывал по выходным. Иногда уставал до злости. Но в какой-то момент перестал считать, кто больше внёс в бюджет.
Мы снова стали командой.
Как-то вечером, когда дочь уже спала, Оля легла ко мне под бок, коснулась пальцем моей руки и прошептала:
— А знаешь… юбка за семь тысяч — это ведь не про одежду. Это про разрешение себе жить красиво. Хоть немного. Хоть иногда.
Я обнял её.
— А муж за 70 — это не приговор. Это просто человек, который старается.
— Тем более если он… просто — твой.
В окна стучалась весна.
Без фейерверков. Без чуда.
Но с надеждой.
И с пониманием:
любовь — это не чувство.
Это действие.
Каждый день.
Пусть даже на уставшие 70 тысяч.
Подписка обязательно, чтобы не пропустить новые истории👍