Это случилось в далёкие послевоенные годы, в Тульской области, когда советская власть только набирала обороты, уничтожая всё старое — церкви, веру, саму память о былом. Один из храмов, некогда величественный, с куполами, колокольней и золотыми крестами, был превращён в клуб: громкая музыка, танцы, смех, карты и крепкий самогон — вот что теперь наполняло его своды.
Моя тётя, родившаяся в 1927 году, тогда была молодой девушкой — жизнерадостной, бойкой, с озорными глазами и длинной косой. Она часто ходила туда с сёстрами и братьями — танцы, шашки, да просто отдохнуть от тяжёлых колхозных будней. Клуб был центром деревенской жизни, и в нём собиралась вся молодёжь.
Однажды туда снова приехали шабашники — работяги, строившие коровники и сараи. Они всегда появлялись кучей — человек тридцать, не меньше. Красивые, высокие, как на подбор, с сильными руками и чуть чужими, нездешними глазами. Никто не знал, откуда они — только говорили, что “из соседнего района”. Но странно было то, что ни один из них не оставался ночевать у местных, не появлялся днём, а всегда приходили с наступлением сумерек.
Той ночью тётя пришла с сёстрами в клуб. Музыка, танцы, смех, жар от тел, гудящий зал. И всё бы ничего, но их двоюродная сестра — Полина, красивая девушка “на выданье”, — увязалась играть с этими шабашниками в карты. Играли азартно, смеялись громко, выигрыши крутились один за другим. Полина проигрывала, но глаза у неё горели.
Тётя звала её домой. Все уже устали, жара стояла, половицы скрипели под ногами, а из старой ризницы доносился странный запах — не то серы, не то гари. Полина махнула рукой: «Ещё одну! Сейчас отыграюсь!»
И тут — карта падает на пол. Полина наклоняется, чтобы поднять её. И… замирает.
Она вылезает из-под стола бледная, как полотно, глаза — пустые, без зрачков. Хватает тётю за руку и хрипит:
— Посмотри… под стол…
Тётя заглядывает — и не верит глазам. Из штанин этих “работяг” выглядывают копыта. И хвосты. Лапы тёмные, как уголь, под столом извиваются. В них не было ничего человеческого.
Тётя чуть не закричала, но сдержалась. Стиснула зубы и тихо прошептала:
— Бежим…
Полина не смогла. Вскочила и начала кричать:
— ЧЕРТИ!!! СМОТРИТЕ, ОНИ — ЧЕРТИ!!!
Музыка оборвалась. Все обернулись. И тогда они — эти “шабашники” — встали. Но лиц у них уже не было. Там, где только что были красивые мужские черты, теперь зияли безликие маски тьмы — с пустыми глазницами и ртами, растянутыми до ушей. Зал наполнился каким-то гулом — не звуком, а давлением. Люди начали кричать и бежать к выходу.
Тётя схватила младших — братьев и сестру — и со всех ног помчалась домой, пронеслась по улице, будто ветер её нёс. Километр пролетела, не чувствуя тела. Когда прибежали - рассказали родителям, мать схватила икону и святую воду — и вместе с отцом бросились обратно в клуб.
На улице паника — кто плачет, кто молится, кто не может сказать ни слова. Подбежав к клубу, они увидели, что дверь заперта, свет погашен, и ни звука. Будто всё исчезло.
Утром, с рассветом, вся деревня пошла туда. Пол в зале был земляной. И прямо в нём, как будто втоптана в саму землю, лежала мёртвая Полина. Её лицо было перекошено от ужаса. Руки сжаты в кулаки. Глаза открыты — как будто видели что-то, от чего можно сойти с ума.
Шабашники исчезли. Все. Как растворились. Ни следа. Никто их не видел уходящими. Ни на дороге, ни в лесу. Тридцать человек — и ни одного больше не нашли.
Клуб закрыли. Навсегда. Храм больше не открывался ни под видом клуба, ни под видом склада. Его потом разобрали по брёвнам, но многие говорили, что доски оттуда нельзя было жечь — воняли серой и визжали в пламени.
Моя тётя никогда не забывала ту ночь. Даже когда старела, даже перед смертью, она вспоминала об этом с тем же дрожащим голосом, как и тогда. А мы, слушая её, сидели тихо, будто снова видели тот тёмный храм и тех, кто пришёл танцевать в субботу — но не людьми.