Любопытная статья на стыке гештальт-терапии и психоанализа (= интерсубъективный подход) — много внимания полю и телесности, как в гештальте, но в терминах переноса/контрпереноса, проективной идентификации и бессознательной фантазии.
Итак, как феномен поля рассматривается в психоанализе?
«Би-личостное поле аналитической ситуации постоянно ориентировано посредством трех (или более) конфигураций: это основной контракт, явная конфигурация манифестного материала, включая функцию в нем аналитика, и би-личностная бессознательная фантазия, которая является объектом интерпретации. Эта структура образуется при помощи взаимодействия процессов проективной и интроективной идентификации и контр-идентификации, которые проявляются у пациента и аналитика и обладают разными границами, функциями и характеристиками.»
И хотя поле чуть выше было названо би-личностным, так как оно формируется между этим конкретным пациентом и этим конкретным терапевтом, в психоанализе оно все же триангулярно:
«Аналитическая пара представляет собой трио, один из членов которого физически отсутствует и эмпирически присутствует. Фрейд выразил это, описав эдипов комплекс как ядерный комплекс неврозов. Можно сказать, что все другие структуры являются лишь модификациями этой триангулярной структуры, будь то в прогрессивном направлении, при распределении конфликта между вторичными персонажами и их участием, которое трансформирует три-личностную структуру в мульти-личностную, либо в регрессивном направлении, путем устранения или утраты третьей стороны, что сводит три-личностную структуру к би-личностой, но в этом случае переживается как отношения с частичным объектом (примером такой ситуации может служить замечательные идиллические переживания некоторых пациентов, воспринимающих аналитика как неистощимую идеализированную грудь, хотя, конечно, в этом случае третий все же виртуально присутствует: пациент, страдающий от конфликтов триангулярной ситуации, регрессивно устраняет один из ее аспектов, который становится для него угрозой).»
Вот, кстати, еще про избегание эдиповой ситуации и возвращение к частичным объектам:
«Некоторые пациенты в определенные моменты или периоды ощущают аналитическое временное поле как бесконечное и начинают воспринимать анализ на сознательном уровне как пожизненный или вечный процесс, что иногда соответствует фантазии о бесконечном оральном удовлетворении или обладании идеализированным объектом. Будущее «исцеление» или «окончание» анализа уже не привлекает, тем более что достижение этого будущего означает столкновение с интенсивными ситуациями тревожности.»
Возвращаясь к тому, как работа поля рассматривается в психоанализе, можно сказать, что так же, как и в гештальте — через телесность. Телесное переживание терапевта может быть проявлением контрпереноса и следствием проективной идентификации пациента, т.е. помещения им в терапевта собственных неосознаваемых чувств:
«В случаях контртрансферных телесных реакций, такая реакция прекращается, когда проективная идентификация пациента формулируется аналитиком в интерпретации и пациент принимает обратно спроецированные части самости, которые он помещал в аналитика. Критерием действенности интерпретации, следовательно, является исчезновение этого физического состояния аналитика и появление у пациента манифестного чувства, эквивалентом которого это физическое состояние было. (Аналитик чихает – интерпретирует пациенту ситуацию брошенности – пациент чувствует печаль).
Мы также наблюдаем, что фантазии физических действий, появляющиеся у аналитика во время сессии, всегда соответствуют тому, что переживает пациент. Конечно, речь идет о тех случаях, когда аналитик спокоен и не озабочен какими-то личными проблемами.»
(Важное напоминание в связи с темой переноса/контрпереноса:
«Фрейд упоминает о том, что самые важные трансферные отношения с аналитиком могут не быть повторением самой исторически важной ситуации, пережитой пациентом.»)
Но несмотря на то, что и пациент, и терапевт являются значимыми участниками процесса создания аналитического поля, их права и обязанности абсолютно не равны. Если прерогатива пациента — максимальная свобода, то задача терапевта — проявлять внимательность, осторожность и, в общем-то, дисциплинированность, как мы недавно видели у Биона:
«Аналитическая ситуация заключается в том, чтобы позволить свободную игру проективной идентификации у пациента, таким образом, предоставляя ему исключительную возможность структурировать фантазию пары в соответствии со своей потребностью, в то время как «партнер» ему в этом не препятствует. Позиция аналитика совершенно иная: аналитик должен использовать эту проективную идентификацию (иначе он не будет участвовать в ситуации пары и будет неспособен понять пациента), но в малых дозах и при помощи экспериментального исследования. Личные наблюдения и супервизии полностью подтверждают, что когда использование аналитиком проективной идентификации переходит определенный порог, работа интерпретации парализуется: аналитик становится слишком вовлеченным в структуру пары и теряет возможность ее модифицировать.»
Когда пациент достаточно открыт, а терапевт достаточно внимателен и точен, случается то, что авторы статьи называют «хорошей работой». Все это, похоже, еще и про удачный поиск хорошей формы, как говорят в гештальте, который в данном случае осуществляется с помощью идеи Кляйн о точке безотлагательной тревоги, в которой должна даваться интерпретация.
«…согласно нашему опыту, на таких сессиях диалог пациент-аналитик развивается по прогрессивным линиям. Пациент приносит ситуацию, а аналитик понимает и интерпретирует ее точку безотлагательности.
Пациент реагирует на эту интерпретацию тем, что выдает другой материал, и в нем аналитик может понять другую точку безотлагательности, отличающуюся от первой, но связанную с ней. И так они продолжают до тех пор, пока не находят точку безотлагательности сессии, понимание которой ретроспективно включает в себя предшествующий материал и интерпретации, проясняя их и позволяя нам интегрировать их в единый «гештальт».»
Для того, чтобы «хорошая работа» случилась, важно участие обеих сторон здесь-и-сейчас. Но и если его нет, это не делает работу бесполезной.
«Аналитик, обладающий хотя бы некоторым опытом, может безошибочно распознать контртрансферное впечатление хорошей коммуникации с пациентом и «хорошей работы». Мы можем радоваться тому, что поняли некий важный момент в структуре или в истории пациента, даже если наше понимание вовсе не соответствует собственному пониманию пациента (хотя пациент, возможно, использует его позже); но это удовлетворение менее выражено и значительно отличается от того, что чувствует аналитик, когда пациент реагирует на его понимание соответствующим пониманием со своей стороны, и когда благодаря этому пониманию происходит понятная нам модификация поля. Материал пациента внезапно становится богаче, воспоминания всплывают свободнее, и эмоции проявляются с меньшими задержками.»
Бион сравнивал терапию с игрой в лестницы и змеи (знаете, где еще нужно кубик бросать и ходить фишками), а у Беренже это шахматы:
««Шахматная доска» между ними – разделяемая структура, и каждый из них действует в ее рамках, один через коммуникацию и сопротивление, а другой при помощи интерпретаций. Эта шахматная доска может быть хорошим символом того, что мы обозначили как би-личностное поле, в то время как сама игра может быть структурой терапии в целом.»
И говоря о главном инструменте терапевта в этой игре, авторы снова обращаются к гештальтистским понятиям:
«Манифестный материал представлен как незавершенный «гештальт»: интерпретация позволяет нам завершить его с использованием элементов другого гештальта, лежащего в его основе, так что порождается нечто вроде сплава двух гештальтов, взаимно друг друга проясняющих. Если мы попытаемся завершить гештальт манифестного содержания другими элементами – как в случае логичной, но плохо ориентированной интерпретации либо интерпретации, данной в неадекватных терминах – мы не получим того же результата.»
Еще одна любопытная тема, затронутая в данной статье — это «личный бастион пациента». По сути, это то же, о чем писали Стайнер, Бриттон, Розенфельд и другие: психические убежища или защитные организации, связанные с фантазией всемогущества.
«Этот бастион существенно различается у разных людей, но не бывает так, чтобы он отсутствовал. Это что-то, чем пациент никогда не станет рисковать, поскольку его утрата погрузила бы пациента в состояние крайней беспомощности, уязвимости и отчаяния.
Этот бастион описывался в литературе, в особенности в отношении гомосексуальных и вообще перверсных пациентов: они готовы рискнуть всем, за исключением своей перверсной активности, источника чрезвычайно ценного удовлетворения.»
Кроме того бастион может быть сформирован вокруг идеи о моральном или интеллектуальном превосходстве, отношений с идеализированным объектом любви, идеологии, фантазии об аристократичности, денег или профессии и т.д. Обычно пациент всеми способами избегает приближения анализа к своему бастиону, при необходимости прибегая даже ко лжи и искажениям, но именно работа с ним, какой бы болезненной она ни была, по мнению авторов статьи, определяет успех анализа:
«Мы не думаем, что существуют пациенты без бастиона, и мы полагаем, что мера успеха анализа существенно зависит от той степени, в которой пациент смог принять анализ бастиона, то есть, принять его утрату и вместе с ним – утрату базисной фантазии всемогущества и сдаться своим преследователям.»
Автор: Гуменникова Светлана Петровна
Психолог, Психоаналитик
Получить консультацию автора на сайте психологов b17.ru