В тихом, словно сошедшем с пасторальной открытки, городке жил юноша, чье сердце пленила дева неземной красоты. Она была как утренний рассвет, сотканный из света и тени, воплощение грации и очарования. Казалось, сама природа благоволила ей, одарив всеми мыслимыми добродетелями. И все же, в этой безупречной картине была одна странная, тревожная трещина – девушка обладала причудой исчезать. Не то чтобы она уезжала в дальние края или меняла свой образ жизни. Нет, она просто растворялась в воздухе, как утренняя дымка, на несколько дней, оставляя после себя лишь звенящую пустоту в сердце юноши.
И это, как ничто другое, терзало его душу. Ревность – ядовитый плющ – оплетала его разум, заставляя подозревать немыслимое. Он боролся с этим чувством, как мог, пряча его глубоко внутри, за маской спокойствия и учтивости. Он был рыцарем, плененным своей дамой, и готов был сносить любые ее странности, лишь бы не потерять ее благосклонность.
И когда она возвращалась, ниоткуда, так же внезапно, как и исчезала, все его подозрения таяли, как роса на солнце. Ее взгляд был чист и ясен, как горный ручей, в нем не было ни тени лукавства, ни намека на измену. Она излучала невинность, столь очевидную и безоговорочную, что любые упреки замирали на его губах, не успев родиться. После каждого ее возвращения он казнил себя за свои нечистые мысли, за недостойную ревность, но, увы, это было бесполезно. Страсть была сильнее разума, и он – мотылек, летящий на пламя, был бессилен противостоять ей.
И каждый раз, когда девушка исчезала, природа вторила его смятению. Небо, прежде лазурное и приветливое, хмурилось, покрываясь свинцовыми тучами. Ветер, до того ласковый и игривый, превращался в дикий, неистовый вихрь. Сначала юноша не придавал этому значения, считая совпадением, игрой случая. Но зерно сомнения было посеяно, и с каждым разом оно прорастало все глубже, превращаясь в навязчивую, пугающую мысль.
Со временем он осознал – это не совпадение. Это была реальность, странная, непостижимая, сошедшая со страниц сказок. С исчезновением его возлюбленной в городе воцарялся хаос. Начинался ураган, вздымая в воздух пыль и мусор, ломая ветви деревьев, как спички. Вихрь кружил по улицам, как разгневанный дух, охватывая окрестности целиком, устанавливая свои жестокие правила. Все, от мала до велика, подчинялись этой стихии, прячась по домам, трепеща перед ее мощью. Ветер становился законодателем и владыкой этого маленького, испуганного города. Но, как ни странно, в этом хаосе была и своя прелесть. Ветер приносил с собой свежесть, прохладу, очищая душный, застоявшийся воздух города.
Этот свежий воздух нравился юноше, он охотно вдыхал его полной грудью, словно глоток свободы. Он находил удовольствие в этом сосуществовании с ураганом, в этой буре, бушующей вокруг. Но мысль, что он навещает город только тогда, когда рядом нет его возлюбленной, отравляла все. Он не мог смириться, примириться с этой загадочной связью.
Однажды, когда ревность достигла точки кипения, когда в душе разверзлась настоящая буря, сравнимая с ураганом, бушующим снаружи, девушка исчезла вновь. И город погрузился в хаос. Ветер взревел, небо разверзлось, и смерч, огромный и зловещий, закружил в центре города, насмехаясь над его бессилием.
Ярость захлестнула юношу. В миг беспредельного отчаяния, повинуясь слепому инстинкту, он выхватил нож, всегда висевший у него на поясе, острое лезвие которого блеснуло в тусклом свете дня. С криком, полным боли и гнева, он бросил нож в направлении смерча.
И случилось невероятное. Вихрь замер на мгновение, пораженный, а затем исчез. Мгновенно, словно его и не было. Нож, брошенный в стихию, тоже исчез, растворился в воздухе. Наступила звенящая тишина. Ураган утих, небо прояснилось, и город, очнувшись от кошмара, замер в оцепенении. После этого дня в городе больше никогда не было ураганов и вихрей. Но вместе с вихрем исчезла и его возлюбленная. Навсегда. Безвозвратно.
После того, как бешеные ветры, что некогда с яростным ликованием носились по улицам города, утихли, а вместе с ними, испарившись в утреннем тумане, исчезла и она – его любимая, жизнь юноши превратилась в нескончаемую пытку. Дни тянулись, серые и бесцветные, как зимнее небо, и каждый из них был наполнен мучительной тоской и разъедающим душу горем. Он жил воспоминаниями о тех золотых днях, когда сердце его билось в унисон с радостью мира, когда легкие наполнял не просто воздух, а какой-то пьянящий, волшебный кислород, позволявший дышать полной грудью, смеяться солнцу и ветру, уверенно и тонко ощущать свое предназначение в этом мире, свое яркое, звучное «я», которое, казалось, могло покорить любые вершины.
Скитаясь по чужим землям, словно тень самого себя, он забрел однажды в неприметный городок, где судьба, злой шутник, решила сыграть с ним в жестокую игру. В поисках хоть какого-то утешения от промозглого ветра и одиночества, он вошел в одну из тех старых таверн, что, словно вековые стражи, стоят на пыльных дорогах, ведущих к самому сердцу города. Присев у окна, он рассеянно оглядывал сумрачное помещение, и вдруг взгляд его замер, прикованный к чему-то, лежащему на подоконнике, залитом тусклым светом дня. Нож. Обыкновенный на первый взгляд нож, но для него – молния, разорвавшая серую пелену безразличия. Ошибиться было невозможно. На рукояти, под слоем пыли, едва различимо, но все же четко проступало клеймо – его личная печать.
Хозяин таверны, грузный мужчина с усталым взглядом и сединой, пробивающейся сквозь темные волосы, заметил, как молодой человек застыл, вкопанный, уставившись на нож.
– Этот нож знаком вам? – спросил он.
– Конечно, знаком, – прошептал юноша, голос его был хриплым и чужим, будто принадлежал не ему, а кому-то другому.
– Чей это нож? – настойчиво повторил хозяин таверны, и в этом вопросе уже звучала нескрываемая горечь.
– Мой… – юноша запнулся, не понимая, к чему ведет этот разговор. – Но что с ним не так? Что случилось? – с недоумением спросил он, пытаясь скрыть нарастающее беспокойство.
Хозяин таверны тяжело вздохнул, словно на его плечи разом обрушилась вся тяжесть мира. Глаза его наполнились влагой, и в них отразилась бездонная печаль.
– Прошлым летом… прошлым летом моя дочь принесла этот нож домой, – голос его дрогнул, и он на мгновение замолчал, собираясь с силами. – Кто-то ранил ее этим ножом. Рана была настолько глубокой, что она с большим трудом, едва живая, добралась до дома. Дома… Дома, у меня на руках… она умерла. – Нож, я положил сюда, на самое видное место, с надеждой, что, может быть, кто-нибудь из посетителей узнает свой нож, и я, наконец, найду… убийцу моей дочери.
– Убийцу твоей дочери? – в смятении воскликнул юноша. – А есть ли… есть ли портрет твоей дочери, или какое-нибудь изображение? – с предчувствием какой-то непоправимой, ужасной трагедии, спросил он, боясь услышать ответ, и в то же время отчаянно желая узнать правду.
Не говоря ни слова, хозяин таверны, с тяжестью в каждом движении, повел его в соседнюю комнату. На стене, в резной раме, висел живописный портрет. И с этого портрета, словно сошедшая с небес, на него смотрела она. Его муза. Его дыхание. Его опора. Его возлюбленная. Очаровательная, светлая, лучезарная улыбка играла на ее губах, как солнечный зайчик, и глаза, наполненные жизнью и любовью, смотрели прямо на него, сквозь время и пространство.
Юноша застыл, пораженный громом. Мир вокруг перестал существовать, остался только этот портрет, эта улыбка, эти глаза… и ужасающая, пронзительная правда, пронзившая его сердце, словно тот самый нож. Потом, когда слова, измученные пленники, наконец, вырвались на свободу, он завопил нечеловеческим голосом, голосом раненого зверя, голосом погибающей души.
– Я убил свою любовь! – кричал юноша, голос его разнесся по таверне, полный отчаяния и боли. – Я убил свою любовь, я собственными руками перекрыл поток кислорода, я уничтожил самое драгоценное сокровище, которое было двигателем моей жизни! Я ничтожество, ничтожество, которое отравило свою жизнь и отняло ее у своей возлюбленной! – не переставая кричал он.