1872 год. Начало вражды
Провинциальный городок, затерянный среди холмов, жил в ритме, заданном временами года. Весной здесь цвели яблони, зимой застывали реки, а осенью поля Артемия Волкова золотились пшеницей. Его семья обрабатывала эту землю три поколения, пока алчность соседа-помещика Фёдора Громова не перечеркнула их судьбу.
Громов, владевший половиной уезда, давно зарился на участок Волковых — плодородный, с родником. Поводом стала пропажа фамильной шкатулки, украденной пьяным приказчиком. Но свидетели, подкупленные серебром, клялись, что видели, как Артемий пробирался в кабинет.
— Вор! — кричал Громов на суде, стуча кулаком по столу. — Сибирь ему, чтобы другим неповадно было!
Артемия, не проронившего ни слова, выволокли из зала. Жена плакала, прижимая к груди сына Тимофея, а старик-сосед шептал: «Этот грех Громовы не смоют и за сто лет». На прощание Артемий схватил сына за руку, впиваясь в него взглядом, будто хотел передать всю ярость через прикосновение:
— Помни — они заплатят за каждую нашу слезу. Клянись!
Тимофей кивнул, не понимая ещё, что клятва перерастёт в проклятие для обоих родов.
1892 год. Возвращение
Двадцать лет каторги превратили Артемия в согнутого старика с дрожащими руками. Вернувшись, он не узнал родной дом: крыша провалилась, печь рассыпалась, а на месте сарая рос бурьян. Соседи принесли ему хлеба и старой одежды, но он лишь бормотал:
— Громовы… Они ещё здесь?
— Поместье стоит, — отвечали ему, — но Фёдор умер. Теперь сын его, Николай, правит.
Артемий поселился в развалинах и целыми днями вырезал из обломков мебели волков — оскаленных, с выгнутыми спинами. Его внук Дмитрий, худой мальчик с глазами, как у покойной матери, приносил ему еду и слушал бесконечные истории о предательстве.
— Видишь огни в их окнах? — Артемий тыкал ножом в сторону поместья. — Это гниль, Митька. Её нужно вырвать с корнем.
Но мальчик, тайком читавший книги из церковной библиотеки, мечтал о другом. Он видел, как Громовы разоряют семьи через долги, и решил: чтобы победить, нужно стать хитрее.
— Дед, — как-то сказал он, разглядывая деревянного волка, — а если мы заберём у них не жизнь, а то, ради чего они живут?
1905 год. Игра теней
К тридцати годам Дмитрий Волков стал тенью, невидимой и опасной. Он носил костюмы, купленные в городе, и говорил мягко, как учитель. Его союзницей стала Лидия, дочь разорившегося купца, чья семья когда-то поставляла Громовым ткани.
Они встречались в заброшенной часовне за городом. Лидия, закутанная в чёрный платок, разворачивала на алтаре карты имений Громова:
— Николай Громов взял кредит под лесные угодья. Если кредиторы узнают, что лес вырублен, они потребуют назад вдвое больше.
— Значит, подбросим письма в банк, — Дмитрий проводил пальцем по карте. — И пусть сами себя закопают.
Через год Громовы потеряли лес, через два — мельницы. Но однажды утром Лидию нашли в реке. Её длинные волосы спутались с тиной, а на шее болтался камень. В кулаке она сжимала клочок ткани с вышитым волком — символом их тайного союза.
Дмитрий, стоя у могилы, не плакал. Он взял за руку сына Михаила, пятилетнего мальчика с серьёзным взглядом:
— Запомни: они не остановятся. И мы тоже.
1923 год. Битва в зале суда
Михаил Волков, окончивший юридический факультет, вернулся в городок в чёрном пальто и с портфелем, набитым документами. Он подал иск против Александра Громова, наследника разорившегося рода, обвинив его в поджогах крестьянских полей.
Суд стал спектаклем. Михаил, холодный и точный, выкладывал доказательства:
— Вот расписка вашего управляющего. Он платил бродягам по три рубля за поджог.
— Ложь! — кричал Александр, но в зале уже шептались: «Волковы снова их догоняют».
Громов проиграл. Через неделю его нашли в лесу с дырой в груди — якобы несчастный случай на охоте. На похоронах его сын Виктор, студент с бледным лицом и тетрадью стихов в руках, поклялся над гробом:
— Отец, я сдеру с них кожу. Клянусь.
1936 год. Шахматная партия
Встреча в Москве была случайной. Михаил Волков, теперь прокурор, и Виктор Громов, адвокат с растущей славой, столкнулись в коридоре съезда юристов.
— Ваш отец погубил моего, — сказал Виктор, поправляя очки. — Теперь моя очередь.
— Мы не звери, — Михаил положил ему на плечо руку. — Война кончится, когда мы перестанем кормить её своими детьми.
Но через неделю в Михаила стреляли на улице. Пуля снесла шляпу, а Виктор, оказавшийся рядом, вытащил его из-под лошадиных копыт.
— Зачем? — хрипел Волков, хватаясь за окровавленное плечо.
— Не знаю, — пробормотал Громов, глядя на свои дрожащие руки. — Наверное, чтобы самому вас убить.
1941 год. Война и перелом
Елена Волкова, дочь Михаила, не видела смысла во вражде. Она стала медсестрой, а война привела её в госпиталь под Смоленском. Там она встретила хирурга Игоря — человека с тихим голосом и шрамом на щеке.
Они скрывали фамилии, пока однажды Игорь не спас её брата, вырезав осколок из лёгкого.
— Он кричал: «Громов добьёт меня!» — сказал Игорь, снимая окровавленные перчатки. — А я думал: если бы он знал, кто я…
Елена замерла. Она узнала его фамилию ещё неделю назад, найдя письмо в его вещах. Но теперь, глядя на его усталое лицо, поняла: война перемолола их ненависть в пыль.
— Нам нечего делить, — прошептала она, касаясь его руки. — Только жизнь.
1946 год. Последняя встреча
После войны Елена собрала старейшин обоих родов в доме Волковых. На столе лежали дневник Виктора Громова, где он писал о мечте стать художником, и письмо Артемия из Сибири с описанием снов о родном колодце.
— Мы хороним детей из-за лжи столетней давности, — сказала Елена, глядя на Петра Громова, седого старика с орденами на груди. — Ваш прадед украл шкатулку сам. Вы знали.
Тишина повисла, как туман. Пётр опустил голову:
— Знаем. Стыдно. Но как остановить колесо, если оно катится сто лет?
— Сломать его, — ответила Елена. — Или вырастить сад на том месте, где оно проржавело.
1967 год. Яблони вместо камней
На холме, где когда-то спорили о границах, теперь цвели яблони. Внуки Елены и Игоря бегали между деревьями, не зная, что земля здесь пропитана кровью. В доме Волковых над камином висел портрет: Михаил и Виктор играют в шахматы, а на столе между ними — фамильная шкатулка Громовых, найденная пустой в старом колодце.
Говорили, что по ночам фигуры двигаются сами, будто старики доигрывают партию. Но дети смеялись:
— Это ветер! — и бежали в сад, где вместо криков ненависти слышался лишь шелест листьев.