Представьте себе империю времён своего упадка. Только-только пресеклась династия правителей, ведших свой род буквально из седой старины. Юго-запад державы терзают постоянными набегами степняки. Центр наводнён разбойными бандами. В столице сидит манипулятор и интриган, под которым уже шатается трон, так как по западным землям расходятся слухи о чудесно спасшемся наследнике истинного правителя. Три года подряд ранние морозы побивают крестьянский урожай — к простым людям приходит голод.
И в это же самое время на далёком от столицы северо-востоке, в диком и безлюдном Заполярье среди снегов и самоедов вырастает огромный и богатейший город, про который знают даже купцы из далёких земель за морем. Да ладно знают — они туда приплывают! Единовременно в этом месте может находиться до двух тысяч купцов — не считая челяди, посадского люда и служилых по прибору мужей. Через добрую сотню лет такого размаха достигнет (и превзойдёт его!) куда более южная Нижегородская ярмарка, но для описываемого времени масштаб происходящего был просто небывалым.
Естественно, сегодняшний рассказ пойдёт про Мангазею — стремительно возникший крупнейший и богатейший город русского Заполярья, и ровно также стремительно ушедший в небытие.
Северное крыло конкисты
В последние года XVI столетия русские широко и неумолимо осваивали приобские земли — после падения Сибирского ханства путь на восток в земли, богатые пушным зверем, был фактически открыт. Буквально, как грибы после дождя, росли новые городки и остроги — девять новых точек на карте появилось буквально в последние полтора десятка лет. Увеличивалось и число людей, охочих до ясачного промысла — приведение в подчинение местных племён и князьков в обмен на подношения в виде «мягкой рухляди» — шкурок, соболей, белок и прочих меховых зверей, так ценящихся на рынке.
Но точно также проникали русские по более суровому, но известному чуть ли не со времён Бьярмии и скандинавских конунгов, пути по морю вдоль северного побережья Евразии — от Архангельска, мимо Печоры в Карское море. В конце XVI века поморскими промышленниками строятся зимовья по низовьям рек Пур и Таз, впадающим в Обскую губу. Здесь русские люди разворачивают меновую торговлю с местными самоедами, кочующими в пространстве между Обью и Енисеем. Несмотря на то, что все пришельцы именуют себя царскими людьми, некоторые не имеют на это совершенно никаких прав — облыжное использование «царских грамот» даёт им возможность получать баснословные прибыли на пушном промысле, а вот царской казне подобная самодеятельность приходится совсем не по душе. Рубеж XVI-XVII столетий — совсем не то время, когда Москва могла смотреть сквозь пальцы на то, как деньги текут мимо неё.
Оттого уже в 1598 году на реки Пур и Таз направляется дьяк с целовальниками и охраной, чтобы уже совершенно законно объясачить местных инородцев и описать их страну — но это был только первый шаг в движении в этом направлении. В 1600 году во главе сотни казаков с приданными отряду стрельцами туда же направляется князь Мирон Шаховской. Его цель — постройка в самоедской земле нового острога. В Берёзове строятся кочи, на которых русская рать спускается до Обской губы.
Однако в пути их застигает буря, довольно серьёзно повредив суда и заставив Шаховского высадиться на берег. Оттого дальше к реке Таз отряд выдвигается по суше, получив оленей у племени самоедов. Однако, не дойдя до реки Пур, им дорогу преграждают войны самоедов-юраков. В битве у устья реки Таз инородцы разбивают русское воинство, которое по некоторым данным теряет в том бою до 30 человек. При этом другой источник нам сообщает интересную деталь, которая в дальнейшем сыграет свою роль в освоении этих земель — из конных казаков гибнет 8 человек, стрельцы же выдерживают натиск, не потеряв никого убитыми. Как и в битве на Чувашском мысу, когда ермаковское каре огненного боя успешно громит татарских улан, так и здесь самоеды ничего не могут противопоставить слаженным действиям русских пеших стрелков.
Потому в дальнейшем для освоения земель Крайнего Севера, представлявших из себя заболоченную лесотундру, русские решают вовсе отказаться от конницы.
Но пока у нас князь Мирон Шаховской спешно отступает после разгрома обратно в русские владения. Но накат Русского государства на эти территории по-прежнему неумолим: в следующем 1601 году туда направляются воеводами князь Василий Кольцов-Масальский и Савлук Пушкин. Из Тобольска отряду даётся 100 стрельцов, казаков и пленных литвин. Ещё 70 придаётся из Берёзова. Везут ратники с собой большой обоз, в том числе три затинные пищали, дабы установить их на стенах нового острога. Русские по морю успешно добираются до Тазовской губы, где в 200 вёрстах от устья одноимённой реки закладывают город, который нарекают Мангазеей.
Точного ответа, почему именно такое имя было выбрано для нового поселения, у нас с вами всё-таки нет. Есть предположение, что восходит оно к самодийскому роду князя Монгкаси. Историк Николай Иванович Никитин утверждает, что топоним «Молгонзея» восходит к коми-зырянскому «молгон» — «крайний», и обозначает «окраинный народ». Этнограф Владимир Иванович Васильев, в свою очередь, ссылаясь на такой памятник литературы, как «Сказание о человецех незнаемых на восточной стране и о языцех розных», говорит о том, что «молгонзеями» там обозначают современных энцев, по имени рода их правителя.
Так или иначе 1601 год становится началом крайне бурной и интересной истории руского «Заполярного Эльдорадо», хотя, конечно же, во время своего расцвета Мангазея больше походит на Тортугу или Порт-Роял более поздней эпохи.
Но обо всём по порядку.
Жизнь в Златокипящей
В 1603 году прежних воевод сменяет на этой должности Фёдор Булгаков, который перевозит из Берёзова священника, а также строит гостиный двор и церковь. Город начинает стремительно разрастаться и становится центром русского влияния в регионе. Объясачиваются кочующие по нижнему течению Енисея самоеды и тунгусы, а в 1607 году на одноимённой реке в 6 км от впадения её в Енисей уже новыми воеводами Давыдом Жеребцовым и Курдюком Давыдовым основывается Туруханское зимовье, ставшее важной точкой в дальнейшем движении русских на восток.
В 1616 году устанавливается полноценный Мангазейский морской ход — водный путь, проложенный поморами вдоль побережья Баренцева моря, вокруг Ямала и в Тазовскую губу.
На самом деле, одним из наиболее интересных итогов Смутного Времени, является то, что ни одна из земель Русского царства не отвалилась от неё по итогу по своей воле — Столбовской мир и Деулинское перемирие являются договорами с соседними державами, но ни Поволожье, которое пробыло в составе России от силы полвека, ни тем более Сибирь, не заявили о какой-то независимости и возврате к прежним обычаям. Более того, русский натиск на восток не ослабевал всё это время.
К началу 10х годов XVII столетия, когда в Центральной России происходят наиболее драматичные эпизоды Смутного Времени, в Мангазее уже стоят 2 церкви, 20 лавок и порядка 200 частных домов в 4 улицы. Существуют две хлебные лавки, пороховой и винный подвалы, а также два питейных дома. Крепостные стены же достигают 3 сажень высоты (6,4 метра) и длинной в 131 сажень (279 метров). Над острожными галереями возвышаются пять башен: Спасская, Успенская, Ратиловская, Давыдовская и Зубцовская. В период расцета в городе насчитывается до пяти сотен разных строений, его население же помимо стрельцов, казаков и пришлых торговцев составляло от 1000 до 1500 человек. Для сравнения крупнейшие города того времени, не считая Москвы — Ярославль, Нижний Новгород, Казань и Астрахань — насчитывали 3000-4000 жителей. В ближайшем же морском «торговом партнёре» Мангазеи, Архангельске, в то время проживало от 2000 до 3000 человек.
При этом сам город фактически не имеет большого количества постоянно находящихся в его стенах жителей, поскольку значительное их число чаще всего находилось на промыслах по добыче основного «золота» этого региона — пушнины. Мангазейская торговля состояла из обмена привозимых с Руси товаров на шкурки соболей, лисиц, песцов и бобров. При этом поток пушнины, добываемой промышленниками в окрестных лесах, был таким, что в свои первые года жизни в Мангазею проложили путь даже иностранные купцы — в первую очередь, голландцы и англичане.
Таможенные книги того периода показывают буквально циклопические цифры по добыче пушного зверя. Так, в ведомости таможенного головы Ивана Толстоухова за 1630 год (а это уже время закрытия Мангазейского морского хода) торговцы предъявили в таможню 78 989 соболиных шкурок! Стоимость каждой в то время составляла не меньше пяти рублей. В таможенной книге за 1636 год было указано 87 210 соболей. В пересчет на деньги это составляло почти полмиллиона рублей — сумму равна годовому доходу всего царского двора в 70-х годах тогоже века. За 1630-1637 года через мангазейские таможни прошло 477 469 соболей стоимостью 2 387 345 рублей! При этом ясачных шкурок ежегодно сдавалось в казну всего по 800-2500 штук. Я же не зря это сравнил с Тортугой, да? Хотя это, пожалуй, не самое верное сравнение — какие там были известные города Калифорнии или Аляски времён «золотой лихорадки», а?
Ещё один отличный пример богатств, вращавшихся в этом заполярном городе, приводит историк историк П.Н. Буцинский в своей работе «К истории Сибири. Мангазея и мангазейский уезд. 1601 г. – 1645 г.»:
«Мангазея в старину — это золотое дно, своего рода Калифорния, куда жадно стремились за добычей драгоценного пушного зверя жители нынешних северных губерний — архангельской, вологодской, пермской и др. Поймать десятка два седых соболей, ценою рублей по пяти каждый, или штуки две чёрных лисиц рублей по 50 — разве такая добыча не привлекательна? А попадались соболи по 10 и по 20 рублей каждый и чёрные лисицы по 100 и по 300 р. по московской цене. После такой добычи совершенно нищий сразу делался богачом! И такие счастливцы бывали. Например, в 1624 г. один сибирский воевода писал в Москву, что Иван Афанасьев в прошлом 1623 г. "угонял" две чёрных лисицы — одну в 30 р., а другую в 80 рублей. …Продав чёрных лисиц за 110 рублей, чем он стал? На вырученные деньги он мог купить по тогдашней средней цене: двадцать десятин земли (20 р.), прекрасную хату (10 р.), пять добрых лошадей (10 р.), десять штук рогатого скота (15 р.), два десятка овец (2 р.), несколько десятков штук разной домашней птицы (3 р.) — словом полное хозяйство. Если же имел право, то в Сибири мог ещё купить пар пять рабов (20 р.). Да у него ещё оставался бы капитал про чёрный день в 30 р.».
И это, повторюсь, данные по времени, когда мангазейскую вольницу государство прикрыло, закрыв возможность беспошлинной морской торговли. Вы можете себе представить, что творилось на рынках этого города, пока там существовал самоорганизовавшийся порто-франко? Я вот нет.
Но чем же занимались, кроме пушного промысла и торговли, проживавшие в Мангазее люди? Они развлекались. И тут, в целом, можно даже для понимания духа эпохи, представить себе салун на Диком Западе — да-да, из фильмов про ковбоев. Но это, естественно, только для духа эпохи. В реальности всё выглядело иначе — мангазейцы посещали квасные избы и бани, в которых можно было играть в шахматы, а также в азартные игры: зернь (игра с костями) и карты. При этом археологи в раскопах поселения нашли, на первый взгляд, астрономическое число шахматных фигурок — 261. Там же обнаружили 8 шахматных досок и свыше полусотни игральных кубиков. Но, по правде говоря, учитывая число промысловиков, которым нужно было как-то развлекаться долгими полярными ночами, такое число игральных предметов не должно удивлять.
При этом к игре в зернь отношение со стороны государства и её мужей было двояким. С одной стороны наказы сибирским воеводам содержали прямой запрет на участие в подобном служилых людей, потому как те, войдя в азарт, часто проигрывали своё жалованье и амуницию. С другой стороны сама игра могла на местах отдаваться «на откуп» — то есть организовываться игорный дом, облагаемый вполне официальным налогом. Именно такая «зерновая изба» существовала в Мангазее в 30х годах XVII века. Кроме того, вполне официально было разрешено играть в азартные игры в торговых банях, с которых естественно шёл налог в государеву пользу. Ну, как в государеву — в сторону представителя государя на этой конкретной части суши, воеводе.
Кстати, о воеводах, и о традиционном развлечении мужчин в условиях Заполярья — алкоголизме. Помните, про упоминание выше двух питейных домов на период 1610х? Судя по всему, были они несовсем государственными. По документам не значились, именно. Но в 1621 году до тобольского воеводы дошли сведения, что воевода Мангазеи посылал в Туруханское зимовье на продажу своё «зелено вино» (то бишь водку), а также мёд, и выручил с этого целых 8000 рублей. Стерпеть подобное было никак нельзя, а потому в город прибыл тобольский подьячий Никифор Чаплин для организации кабака, с запасом в почти 300 ведер вина и 169 пудов пресного меда. При этом с собой он имел наказ о запрете продавать «зелено вино» промышленным и торговым людям, пока те не уплатят десятую пошлину со своих товаров и пушнины. Ясачным людям соответственно запрещалось продавать алкоголь до уплаты ясака (а то мы ж все понимаем, чем это может закончиться). Стрельцам же продавать вообще нельзя было, чтобы те не спивались.
Вообще это, конечно, интересно смотреть, как те или иные запреты со стороны государственных структур иллюстрируют существовавшие тогда повседневные жизненные практики. Всё-таки они возникают не из-за того, что царь-государь внезапно решил бороться за нравственность или, не дай Бог, здоровье населения — спившийся инородец не сможет выплачивать ясак, а это убытки. Спившийся стрелец — не сможет исполнять службу. А это опять же убытки. Потому хотя бы с официальной стороны воеводы будут пытаться это всё регулировать.
Ну, а с неофициальной — всё было, как всегда. Даже после появления государева кабака в Мангазее алкогольный бизнес воевод, похоже, только ширился. И да, самому воеводе было это делать, вроде как, не по чину. Потому этим занимались их жёны. Например, на воевод Давыдова и Клокачёва, служивших в Мангазее в 1631-1633 годах, был написан донос, где среди прочего значилось:
и жены их безстрашно и безсрамно держат кабаки в горницах и в подклетах безпрестани, в день и в ночь торгуют вином, продают на деньги в ведра и в скляницы и в чарки, а у кого денег нет, и с тех емлют кресты и рубашки и штаны и всякое платье и рухлядь, а люди де их дают тем питухом под заклад деньги и вместе с ними пьют; и пропився, те люди сходят от них з дворов наги и боси
Примерно то же самое говорилось о жене воеводы Григория Кокорева (1628-1631 гг правления) Марье — дескать через своих приближённых женщин торгует со двора своего мужа алкоголем. Как говорится, практику переписывания бизнеса на ближайших родственников государевы люди не в современном мире изобрели.
Вообще женщины в Сибири долгое время были проблемой — точнее их отсутствие. Нормальной была ситуация, когда люди с Руси, то есть из-за Камня, оставляли дома свои семьи, а сами уходили в Сибирь на промысел — притом это касалось зачастую не только низших сословий, но вообще всех. Вспоминаем князя Семёна Болховского, навсегда покинувшего свою семью в Свияжске. Оттого долгое время, в первую очередь, речь идёт об эпохе освоения, конечно же, Сибирь оставалась эдаким очень мужским местом.
Да, в Мангазею из Тобольска и Берёзова переселялись стрельцы с семьями (но их было относительно немного от общей массы проживавших в городе людей). Сведения о браках мангазейцев с местными женщинами у нас почти нет, и вот потому на этом фоне заметно выделяется вышеупомянутая Марья Семёновна Кокорева — жена старшего воеводы. Властная и корыстолюбивая, она построила бизнес не только на алкоголе, но и на, можно так выразиться, консультационных услугах по уходу от наказания со стороны своего мужа-воеводы. Естественно, за взятки. Естественно, не всем это было по карману, а потому в какой-то момент стало нормальным, что у её дома толпятся просительницы, причитавшие о заступничестве, но ничем, кроме тоскливого голоса не способные обеспечить это самое заступничество со стороны воеводской жены. Во двор всех их не пускали — пусть стоят на улице.
При этом в её жизни и размере авторитета проскакивает ещё одна деталь — если умирал ребёнок у кого-нибудь из их дворни, то сама Марья приказывала всех женщин загонять в город, чтобытам плакать над усопшим ребёнком. Вот такое вот показательное статусное действо, не смотря на то, что женщин в Мангазее вряд ли было больше нескольких десятков (откуда б им там взяться, если те, в основном, были русскими жёнами стрельцов). Вот такая интересная деталь из жизни заполярного города, который на тот момент, конечно, уже клонился к своему закату.
Иностранный след в сибирском заполярье
Закат Мангазеи начался не сразу, как, впрочем, и всегда бывало в подобных случаях.
Сначала в 1619 году случился громадный пожар, что, в прочем, было не в новинку ни для сибирских, ни для старых русских городов — плотная деревянная застройка вместе с ветрами и отсутствием внятной противопожарной службы довольно часто играли своё «чёрное» дело. Но выгоревший город,впрочем, мог восстановиться — крайне редко массовый пожар ставил крест на его судьбе. Красноярск, Барнаул и Новониколаевск более позднего времени не дадут соврать. Однако в нашем случае после случилась ещё одна вещь.
В 1620 году государство перекрыло Мангазейский морской ход — да, прошло буквально четыре года после его полноценного установления. Что же произошло? Почему Москва решила прекрыть эту вольницу? Дело было, очевидно, в деньгах, но вот с нахождением повода есть некоторая проблема.
Есть конспирологическая теория о том, что государь Михаил Фёдорович боялся, что чёртовы англичане смогут прибрать к рукам русский север с Архангельском и Сибирью, сделав все эти земли своей колонией. Имеющиеся публикации на эту тему стоят на очень зыбкой почве писем неких англичан к королю Якову I. Неких англичан, которых смело можно называть авантюристами, стремившимся снискать королевскую милость и, скорее всего, получить на свой проект финансирование от британской казны. Но это ладно, даже если мы решим, что в Лондоне действительно рассматривали возможность такой территориальной экспансии, то совершенно непонятно, почему для того, чтобы не допустить оккупацию Архангельска, царю нужно было перекрывать именно морской торговый путь в Мангазею.
Однако же англичане с голландцами в этой истории, действительно, сыграли свою роль. Уже с XVI века их капитаны ходили вокруг Скандинавии в Архангельск и далее — капитан Бурро, отыскивая северо-восточный морской проход в Китай, достиг в 1556 году Югорского шара, пролива между северной оконечностью Евразии и острова Вайгач. В 1594 и 1595 годах в Карское море заходили суда двух голландских экспедиций. При этом в составе второй, состоящей аж из целых 7 кораблей, входил знаменитый Виллем Баренц, в 1597 году закончивший свой путь на одном из островов архипелага Новая земля. Начало же XVII столетия ознаменовалось несколькими, уже британскими, экспедициями в устье Печоры и Югорский шар. Эта активность привлекла внимание тобольских воевод, и вот уже в 1616 году к царю от князя Ивана Куракина отправляется челобитная с подозрениями об опасности такой излишней активности иностранцев. Царское правительство размышляло недолго — всего два года, потому уже в 1618 повелело воеводам следить за тем, чтобы русские промышленники не торговали с «немцами» напрямую — оно и понятно, получив прямой доступ к поставкам пушнины, иностранцы лишили бы Москву прибыли от этой самой торговли, а это было пострашнее гипотетического посягательства на наши северные территории.
Дополнительно царский указ предписывал суровое наказание для тех промышленников, что нарушат его. И архивы даже зафиксировали несколько случаев применения этого наказания. Однако же князю Куракину этого показалось мало, и вот в 1619 году он уже самовольно предписывает мангазейскому воеводе Петру Волынскому запретить обратное отплытие русских купцов из Мангазеи и отправить их всех сухопутным маршрутом через Берёзов и дальше за Уральские горы. Очевидно, предприимчивый воевода, прикрывшись государственными опасениями, радел за собственный карман (да, государственный лоббизм для бизнеса придумали тоже не в XX веке).
Ну, а уже в 1620 году Москва запретила морской путь в Мангазею, предписав всем купцам идти по суше — через сибирские города. На морском же пути была поставлена застава силами служилых людей из Берёзова, дабы не пускать никого дальше Югорского шара. И пусть архивы сохранили имена некоторых предприимчивых людей, которые ходили морем до Енисея в обход Северной земли, забираясь в высокие широты, основная масса поморских купцов прекратила хождение в Мангазею. Златокипящей вольнице был нанесён ощутимый удар.
Но на закат Мангазеи повлияло ещё и то, что пушного зверя в окрестных лесах из-за хищнической добычи становилось меньше. Ходить за ним приходилось всё дальше на восток. А потому центр промысловой добычи смещался всё дальше от Мангазеи — на Енисей, где, как говаривали, количество соболей было таким, что зверей с лёгкостью били палками во дворах острогов, а у тунгусов, что привозили ясак, лыжи были подбиты соболиным мехом — несказанная роскошь по европейским меркам.
Ну, а довершил упадок банальный человеческий фактор — конфликт воевод Григория Ивановича Кокорева и Андрея Федоровича Палицына.
Распря
Изначально в Сибири в целом, и в Мангазее в частности, существовала практика назначения на службу двух воевод разом: старшего и младшего. Как говорится, если один из них окажется ничтожеством, то управление вверенной территорией не захиреет. А если вдруг оба окажутся личностями, то случится нормальная система противовесов, когда ни один из них не сможет творить самоуправства супротив царя-батюшки. Но в нашей истории личности оказались такими, что для уже чувствующего свой упадок города, это оказалось страшнее всех прочих испытаний.
Старшим воеводой в 1628 году Москва назначила Григория Ивановича Кокорева — выходца из знатного боярского рода, бывшего, как он сам утверждал, родственником царя. Во время Смуты он вначале поддерживал царя Василия Шуйского, а после пытался усидеть сразу на всех стульях, переходя от одной боярской группировки к другой. Ну, а после 1612 года верно служил уже царю Михаилу Романову. Человеком он был вспыльчивым и крайне заносчивым, привыкшим к придворным интригам. Почему именно его отправили в Сибирь — сие тайна, покрытая мраком.
Младшим же назначили новгородца Андрея Федоровича Палицына — выходца из мелкого дворянского рода. Начинал он свою карьеру, как верный сторонник Бориса Годунова, после перешёл на сторону Лжедмитрия II. В какой-то момент его схватили при попытке освободить опальных сторонников Тушинского вора в Тотьме, но позже отпустили. В 1610м успел послужить в войске короля Сигизмунда III, но в следующем году сменил сторону и участвовал в обороне Троицке-Сергеевой лавры. А после даже состоял в числе русских дипломатов на Деулинском перемирии, но несмотря на свои заслуги в том же 1618 году был направлен управлять Муромом, откуда его уже перевели в Мангазею. Он считался человеком мягким и дружелюбным, будучи трезвым, но стоит ему выпить, и высвобождалась его тёмная сущность.
Разный характер воевод уже грозил стать взрывоопасной для города смесью, но была ещё одна деталь, которая изначально провела между ними черту — Григорий Кокорев написал донос на дядю Андрея Палицына, за что последнему отрубили голову. Уголовное дело завели и на Андрея, но суд сумел доказать его невиновность. При этом сам Григорий считал себя благодетелем для своего коллеги — якобы именно его заступничество перед царём отвело того от плахи. Но по всей видимости Палицын так не считал…
В июле 1618 их кочи вошли в Обскую губу и сделали остановку. Во время прогулки по берегу Кокорев обнаружил черный крест на могиле какого-то неизвестного морехода и приказал священнику отпеть здесь молебен, а затем поставить к кресту икону. На молебен был приглашён и Палицын, но тот отказался. Однако как только старший воевода удалился на свой корабль, то младший собрал своих стрельцов и направлся на место молебна, где устроил с ними потеху: скачки, борьбу и стрельбу из пищалей. Зачем всё это было нужно?Показать удаль молодецкую? Наверное. Но истинные мотивы для нас остаются неведомы.
Так или иначе 30 августа воеводы прибыли в Мангазею. Стрельцы салютовали им холостыми выстрелами из пищалей, а местные мастера приподнесли богатые дары. Но, как только новые хозяева города выпили, они подрались прямо на глазах всего народа. Кокорев отказался жить под одной крышей в крепости с новгородцем, и последний был вынужден поселиться в городе.
Воеводский дом, где поселился Кокорев, стал довольно быстро напоминать царский дворец, утопающий в роскоши. Поговаривали, якобы он даже ввёл в своих владениях московские порядки, требуя называть деньщиков дворецкими и кланяться ему в пояс. Ну, а для поддержания своего достатка, он существенно увеличил поборы с простых людей, собирая с них, помимо налогов, дорогие подарки. В городе он появлялся лишь на молебны и ходил в сопровождении вооруженной свиты. Такая же вооруженная свита сопровождала воеводу и во время его похода в баню.
Совсем по-иному жил на посаде двор младшего воеводы. Здесь часто кутили торговые и посадские люди, а сам воевода, подвыпив, вел с ними долгие разговоры. Несмотря на пьяную заносчивость, в трезвом состоянии держал себя Палицын с людьми просто, помнил, что он из мелкопоместной семьи. Знался с простыми людьми, оттого довольно легко находил общий язык и с посадскими, и с торговыми людьми.
Но не смотря на это в подвыпившем состоянии случались и серьёзные вещи. Под Иванов день пьяный Палицын приказал вести его купаться в Иртыш не иначе, как со знаменами, трубами и литаврами. Кокорев на это ответил слухом, что младший воевода — колдун, чернокнижник и еретик, нарушает христианские обычаи. Ещё раз, будучи пьяным, младший воевода приказал своему племяннику Богдану, схватить свободного человека Афоньку, отвести его на судно и с носа сбросить в реку. В холодной воде бедняга чуть не утонул — из последних сил приплыл на соседнее судно, где его смогли спасти. Ещё раз Палицын приказал привести к себе служилого Семена Шахлина и, когда тот явился на воеводский двор, высыпал на стол сырые грибы и приказал их все съесть. За отказ от этого угощения велел надеть ему на горло веревку и волочить под корабль.
Однако же этот человек развернул против семьи Кокоревых широкую пропагандистскую кампанию — в Москву полетели доносы о том, что якобы старший воевода задумал захватить всю Туруханскую и Мангазейскую землю, после чего провести по старому морскому пути суда европейцев и присягнуть им на верность. Доказательством служил слух о том, что якобы корабль под управлением воеводы, вопреки указу о запрете морского пути, заплыл за пределы Обской губы, правда затем вернулся домой. Ещё один донос сообщал, что Кокорев, говоря о себе, как о царском родственнике, собирался стать новым царём подобно царевичам Дмитриям во время Смуты.
Сибирский приказ, однако же, хранил молчание и оставлял эти доносы без внимания. Но вот вялотекущая вражда воевод тем временем перешла в горячую фазу. Григорий Кокорев, зная, что Андрей Палицын не пользуется вином его жены — помните же историю про Марью Кокореву — решил найти поставщика алкоголя своего противника. Расследование привело к таможенному голове Тимофею Бармину, у которого в подвале нашли «зелено вино». Правда, доказательств, что оно было именно на продажу, а не для личных нужд, не было, а потому люди старшего воеводы «всего-лишь» переломали тому руки и ноги.
В ответ на это Палицын отказался исполнять свои обязанности и запретил использовать его печать для государственных дел. В Москву же полетел очередной донос, подписанный 250 мангазейцами, также недовольными делами старшего воеводы. Но столица не отвечала, люди же Кокорева устроили террор против сторонников своего врага, а в дополнение к нападениям и избиениям старший воевода просто запретил пускать в крепость всех, кто хоть как-то был связан с новгородцем.
В августе 1630 года в Мангазею из Тобольска прибыл караван торговцев на 28 кораблях, среди которых были племянник Палицына и его двоюродный брат. Кокорев, заподозрив, что они приплыли не с пустыми руками, приказал стрельцам обыскать корабли. Родственники, моряки и посадские люди стали оказывать сопротивление, и завязалась потасовка, в результате которой пролилась кровь. Стрельцы взяли корабли на абордаж и торжественно извлекли контрабандный алкоголь для младшего воеводы.
На следующий день посадские люди вооружились и собрались у дома Палицына, где младший воевода выступил перед ними с речью о самоуправстве своего старшего коллеги. Кокорев приказал закрыть ворота и не пускать своего противника на богослужение. Так же он приказал верным ему морякам привести корабли в боевую готовность и занять позицию напротив посада.
Однако к уличным боям дело - пока - не перешло.
Но вот 26 декабря Палицын созвал всех жителей Мангазеи на вече к Успенской церкви. Кокорев же наложил на всех его участников клеймо бунтовщиков. В ответ на это младший воевода объявил старшего государевым изменником, пока сторонники этого самого изменника в крепости приносили ему присягу.
За Палицына встали польские и литовские военнообязанные, а также мелкие лавочники и посадское население. На его сторону также перешёл промысловый отряд Леонтия Плеханова, только вернувшийся в город. За Кокорева же выступили казаки со стрельцами, часть влиятельных купцов и зажиточных мастеров (однако часть из них всё же благоразумно сбежало из города). Моряки на кочах отказались выполнять чьи-то приказы и заняли на своих кораблях вооружённый нейтралитет.
Но до прямых столкновений снова дело не дошло, несколько месяцев прошло в этом противостоянии, и вот 27 февраля 1631 года Кокорев предложил своим противникам собраться на гостином дворе и сесть за стол переговоров. Однако стоило ему выйти из крепости с отрядом солдат, как перед взором выстроилась толпа переговорщиков, серьёзно превосходящая по численности его сторонников, а потому воевода отказался идти на гостиный двор и постановил проводить переговоры под стенами крепости. Как только сторонники Палицына подошли туда, стрельцы открыли по ним огонь со стен. Их противники бросились в атаку — завязалась битва, в ходе которой старший воевода еле успел укрыться за воротами. В тот день погибло 12 человек и полсотни получило ранения, но взять крепость не удалось, а потому младший воевода взял её в осаду. Неоднократные попытки штурма не приводили к успеху — не помог Палицыну и подошедший из Туруханского зимовья отряд Павла Хмелевского. Стрельцы время от времени производили из крепости вылазки, которые, однако, не приводили к значительным изменениям в диспозиции.
Посадские жители стреляли по стенам из имевшихся у них ружей — крепость отвечала артиллерийским огнём по посаду, разрушая и поджигая дома горожан. К маю месяцу от города остались лишь руины, внутри крепости от цинги умерло уже 10 человек, но и у осаждающих кончились порох и свинец. Потому Палицын увёл своих людей на Енисейский волок, где построил новый острог, намереваясь уже оттуда собирать ясак с местного населения. Кокорев же восстановил контроль над городом, а точнее на его руинами, и послал в Москву донос на своего противника, как на бунтовщика и государева изменника.
На этот раз столица отреагировала — был разрушен крупнейший город сибирского Заполярья, ключевая точка пушного промысла и дальнейшего продвижения на восток. Оставлять просто так это было нельзя, однако, если вы считаете, что в этой истории будет справедливый финал, то я вас разочарую.
Летом 1631 года к острогу Палицына прибыл отряд стрельцов, чтобы его арестовать, но не стал этого делать — воевода сумел убедить посланных за ним людей в своей невиновности. Однако сам тоже не остался на месте — он проскочил мимо Мангазеи в Туруханск, где сдал всю собранную пушнину и направился в Москву, где всё же попал под суд. Но его оправдали — наказанием стал лишь месяц домашнего ареста.
Что до Григория Кокорева, то до 1632 года он оставался на должности мангазейского воеводы, а затем его перевели в город Чугуев.
Тагаревы хард
Несмотря на драматичную воеводскую смуту, фактически уничтожившую город, Мангазея не погибла сразу. Да, население заметно уменьшилось, а сокращение пушных запасов в окрестностях не позволило городу восстановиться в прежних пределах, но постройки были отстроены заново — форпост в Заполярье по-прежнему был нужен Русскому государству, а потому полностью его не забросили. Хотя прежний блеск Мангазеи уже не суждено было вернуть.
После усобицы Кокорева и Палицына Москва отказалась от практики назначения двух воевод и стала передавать город в единоличное управление одному начальнику. Это привело город к некоторому порядку, но прочие объективные проблемы это никак не могло решить. Город худо-бедно, по меркам предыдущих годов, продолжал жить.
Так продолжалось до сороковых годов XVII века, когда в крупнейший город сибирского заполярья одно за другим пришли новые бедствия.
Как и многие сибирские города того времени, Мангазея кровно зависела от внешних поставок продовольствия — слабопригодная для землепашества природа северной Сибири не могла позволить русскому поселению перейти на самообеспечение. А несколько натянутые отношения с местными из-за увеличивающихся требований по поставке ясака, опять же, не способствовали меновой торговли ещё и продовольствием. К тому же у местных жителей нельзя сказать, что амбары от еды ломились.
Да, мангазейцы пытались заниматься птицеводством и животноводством — археологами зафиксировано самое северное свиноводческое хозяйство именно в этом городе — но данная отрасль хозяйства также зависела от привозных кормов, а доставка их уже, в свою очередь, зависела от капризной северной погоды. А потому, когда в начале 40х сильные шторма в Обской губе привели к тому, что несколько хлебных караванов подряд не смогли добраться до Мангазеи, погибнув по пути, в городе разыгрался натуральный голод. Местные съели почти всех животных, вплоть до кошек и собак, лишь бы пережить эту лихую годину. Даже близость океана и полноводных рек, а значит и рыбной ловли, не смогла исправить ситуацию.
И вот в 1642 году бедствий городу снова добавила природа — лето стояло сухим и жарким, в округе вспыхнули лесные пожары. И то ли один из них сумел поджечь деревянные постройки, то ли это был несчастный случай в самом посаде, но так или иначе в Мангазее произошёл второй крупный пожар, оставивший вместо поселения пепелище.
Однако упорству горожан можно было только подивиться — дома вновь были отстроены, русский форпост продолжал упорно цепляться за жизнь, возвышаясь на склоне реки Таз.
И тут во мраке Заполярья совершенно внезапно появился луч света. Уже неизвестно, так совпали события, или же это было кем-то специально подстроено, но в Мангазее появился свой святой — Василий.
Он был сыном ярославского торговца Фёдора, отдавшего своего сына в работники купцу, отправившемуся для торговли в только что отстроенный острог на Крайнем Севере. В какой-то момент — а здесь его житии расходятся в точной датировке, потому как писались через полвека после событий по воспоминаниям старожилов — лавка купца была разграблена и сожжена. Её владелец спешно призвал своих работников к ответу, но юноша Василий в тот момент находился на службе, а потому не явился на зов. Оттого его заподозрили в причастности к произошедшему и отдали под суд тогдашнему воеводе Савлуку Пушкину (можно предположить, что происходило это всё, видимо, в период с 1600 до 1602 года).
Дальше разные жития расходятся во мнении о произошедшем. То ли воевода подверг Василия пыткам во время процедуры дознания, которых юноша не вынес. То ли просто в запале разговора ударил того в висок связкой ключей. Но одно точно — молодой человек скончался.
Его похоронили рядом с приказной избой. В какой-то момент истории из-за того, что место было проходным, но топким, поверх могилы была положена доска для удобства пешего прохода. И вот в 1649 году некто Степан Ширяев обнаружил, что доска переломилась, а под ней виден край гроба. Поначалу этому не придали никакого значения, но со временем по городу пошли рассказы о чудесных исцелениях тех, кто прикоснулся к гробу, а потому власти для сохранения гробницы от зверей поставили на этом месте земляной вал и ограждение.
В 1652 году на этом месте поставили часовню, а в 1653 году тогдашний воевода Корсаков послал Сибирскому и Тобольскому архиепископу Симеону список чудес нового, тогда ещё безымянного чудотворца. Да, поначалу жители Мангазеи не знали имени своего святого, называя его «новоявленный чудотворец, что в Мангазейском городе выходит гробница».
И вот уже Симеон отправил царю Алексею Михайловичу челобитную с вопросом — стоит ли ехать в заполярный город, чтобы, так сказать, освидетельствовать чудеса? Москва не ответила, но в самой Мангазее почитание святого ширилось, притом настолько, что в феврале того же 1653 года охотник по фамилии Коротаев поведал остальным горожанам, что во сне ему открылось имя этого юноши. А в апреле того же года некий промысловик Давыдов, находясь на зимовье в тайге, ослеп. Пребывая в своём горе, он пообещал провести молебен новоявленному мангазейскому чудотворцу — после этого он прозрел, а 9 мая, когда вернулся в город, действительно отслужил молебен над гробом.
Что характерно, только в 1659 году состоялось освидетельствование мощей святого. Оно показало, что
святой был отроком «дву аршин без чети, чаять лет пятнадцати или меньши», к-рый умер от пыток - его «положили... мучена с наруганием, всего скорчена, и глава... преклонена в углу от полуденныя страны к левому плещу». С этого времени «священницы прихождаху, и совершаху молебныя пения... молящеся новоявленному чудотворцу».
Но в стремительно наступавших тёмных временах Мангазеи, появление святого было скорее последним лучом солнца перед закатом, нежели зарёй новой эпохи. Люди стремительно покидали поселение — теперь более восточные русские форпосты сулили деньги и славу. А когда-то златокипящий порто-франко превращался в глухой угол приполярной тундры.
Прибывший в 1670 году в Мангазею настоятель Туруханского монастыря иеромонах Тихон застал лишь тень былого величия города. Но несмотря на это, во время молитвы в часовне святого ему явился сам Василий и повелел перенести его мощи в новый гроб, чтобы с крестным ходом переправить их в Туруханский монастырь. В мае месяце того же года так всё и случилось.
А в 1672 году Мангазея указом царя Алексея Михайловича была упразднена — последние жители и гарнизон были переведены в Туруханское зимовье. Так закончилась история наиболее необычного из сибирских городов, за семь десятков лет переживших свой бурный взлёт, а также затяжное падение, чтобы уйти на добрые два столетия в легенду, которую затем, подобно античной Трое, нашли археологи ровно на том месте, про которое в легенде и говорилось...
Автор: Максим Вишневенко