Все части повести здесь
И когда зацветет багульник... Повесть. Часть 64.
Когда вернулась Василиса Анисимовна, то подивилась – в доме царила такая чистота, что от света прозрачных стекол в окнах глаз резало. А обнаружив красивую, принаряженную Наталью, которая успела уже и стол наготовить, пусть и скромный, но довольно-таки приличный для тех лет, она спросила:
– Это чего это за событие грядет?
– Я замуж выхожу, мама! – рассмеялась Наталья счастливо – Илья сватов сегодня засылаеть!
– Чего? – удивилась Василиса Анисимовна, а когда Наталья повторила ей это еще раз, покачала головой – ох, и не дело ты задумала, дочка! Ох, не дело! Не любить он тебя, пойми! И я больше, чем уверена, что не сам он, а ты чем-то его взяла! Ведь так?
– А если даже и так! – звонко выкрикнула Наталья – за счастье свое, мама, бороться надо! Любыми путями!
– Смотри, Наталья, как бы тебе та борьба боком-то не вышла.
Часть 64
Примерно через час, когда она не могла заснуть и осторожно, чтобы не разбудить дочку, вертелась на кровати, в ворота раздался громкий стук. Маринка подскочила с сундука, Ольга тоже, вдвоем они выбежали во двор – обе простоволосые, в теплых платках на плечах, накинутых прямо на станушки. Ночи были теплые, но свежие, а тут неизвестно, кто стучит и сколько разговор продлится.
– Кто там? – громко и грозно крикнула Маринка с крыльца.
– Олюшка, Марина, откройте! – раздался голос Луки Григорьевича – дело есть важное!
Они переглянулись и вдвоем направились к воротам.
Открыв их, увидели, что председатель не один - с ним рядом был Иннокентий Борисович.
– Оленька, ты только не волнуйся, ради бога, и прости, что выдернули тебя с ночи... Дело у нас к тебе, одеться тебе надо, да пойти с нами к старому сеновалу.
– Зачем? – не поняла Ольга, в голове у нее еще стоял туман после смерти сына, и выглядела она очень измученной.
– Там старый сеновал сгорел, мужики еле потушили... – Иннокентий Борисович словно бы с трудом подбирал слова и поглядывал на Луку Григорьевича, ища поддержки и нужных слов – так на том сеновале обгоревшее тело обнаружено. Мы больше, чем уверены, что это супруг ваш, Ольга Прохоровна, Алексей Сидоров.
Маринка протяжно заахала и зажала ладонью рот, бешено вращая глазами на мужчин и Ольгу. А она спросила почему-то:
– Он мертв?
– Конечно. Он и не мог выжить. Обгорел очень сильно, но узнать можно. Скоро приедет следователь и точно скажет, от чего произошел пожар.
– Я думаю – спокойно сказала Ольга – вы понимаете, что я не имею отношения к этому?
– Конечно, мы это понимаем и вас не виним, но вам нужно указать, вашего ли мужа это тело. Кроме того, туда же вызвана и мать погибшего.
– Гооосподи – протянула Ольга – Варвара Гордеевна этого не выдержит.
– Ну, Олюшка, что ты! – поспешил успокоить ее Лука Григорьевич – она женщина крепкая, выдержит.
Ольге ничего не оставалось, как просить Маринку побыть с Верочкой – не будить же было дочку в такую рань, чтобы взять с собой, да и ни к чему ей видеть все то, что там происходило.
– Марина – сказала она – ты побудешь с Верой? Я постараюсь быстро обернуться.
– Конечно – ответила та.
– Если Домна придет, так иди тогда, у тебя, наверное, и своих дел полно.
– Ниче! – Маринка махнула рукой – иди спокойно, да держись там!
У нее и мысли не возникло о том, как там Ирина, узнала ли она о гибели Алексея или еще нет. После того, как Ольга оделась и ушла с мужчинами, она прилегла на сундук, но больше так до утра и не заснула, думая о судьбе Ольги, Иринки, и мечтая о Владимире, в которого влюблялась все больше, ради чего стала постоянно ходить в библиотеку и просить у него дать ей почитать что-нибудь интересное.
Когда они дошли до старого сеновала, Ольга увидела, что он почти весь сгорел – от него остался только черный остов обгоревших досок с острыми торчащими краями. Прямо на земле лежало накрытое каким-то черным покрывалом тело. Ольга увидела, как спешит издалека Варвара Гордеевна, с красным от быстрой ходьбы лицом. Занимался серый рассвет и картина была крайне неприглядная – дымящиеся то тут, то там, доски сеновала, мрачные мужики, растаскивающие эти самые доски и продолжавшие тушить то, что осталось, лежащее под покрывалом, скукоженное тело и стоящие над ним односельчане.
Иннокентий Борисович вопросительно посмотрел на Ольгу и Варвару Гордеевну. Женщины инстинктивно взялись за руки и глубоко вздохнули, Ольга кинула, и мужчина откинул покрывало. Тело действительно сильно обгорело, но не нужно было быть и семи пядей во лбу, чтобы понять, что это Алексей Сидоров. Тетка Варвара всхлипнула, вздохнула и закатила глаза, схватившись за сердце.
– Мама, вы как? – спросила у нее Ольга.
– Я ничего, ничего – та похлопала ее по руке – я, пожалуй, отойду недалече, нехорошо мне...
Хорошо быть и не могло – близкий запах паленой человеческой плоти вызывал тошноту, а от вида тела хотелось кричать.
– Это он, конечно – тихо сказала Ольга – тут и думать не надо.
– Мы нашли при нем вот это – Иннокентий Борисович протянул на ладони какой-то небольшой сверток, внутри лежали почерневшие от копоти вещи. Вероятно, Алексей сунул этот сверток прямо к груди, поэтому пламя не сразу добралось туда – он лежал на животе, это было под ним, потому сильно и не пострадало.
Ольга побледнела и кивнула головой.
– Я знаю, что это. Наверное, меня можно арестовать за то, что я молчала. Я готова все рассказать.
– Может быть, тогда пойдем в сельсовет? Там и поговорим?
Они отправились в сельсовет, но только после того, как Ольга передала Варвару Гордеевну с рук на руки женщинам, которые старались утешить и успокоить ее. Что уж говорить – она за каких-то пару-тройку дней потеряла сына и внука, ей, конечно, тяжелее, да еще и возраст.
– Мама – сказала она перед тем, как пойти за Иннокентием Борисовичем – вы же... не думаете, что это я виновата, правда? Я... ничего не делала...
– Да что ты, дочка?! Кто ж тебя винит-то? Я ведь видела, в каком ты состоянии-то была после Ванюши. Только пошто они тебя в сельсовет-то ведуть?
– Надо, мама... Так надо...
В сельсовете было прохладно и свежо. Они включили свет и сели за стол. Ольга, некоторое время помолчав, словно не могла собраться с силами, начала свой рассказ о том, как она обнаружила золото, и как на это отреагировал Алексей.
– Его было значительно больше, когда я видела в последний раз – сказала она.
– В городе, видать, прокутил – мрачно резюмировал председатель.
– Вероятно, я не заслуживаю называться учителем из-за того, что...
Иннокентий Борисович рукой махнул.
– Что вы, Ольга Прохоровна? Коли бы вы тогда знали, как правильно поступить... Вот, обрисовали же мотивы... Вроде как мотивы эгоистичные, но ведь при вас он больше то золото не тратил... Не сказали, да, но все потому, что не хотели ребенка отца лишать... Все это дело прошлое, а настоящий виновник вот этого мародерства мертв, так почему кто-то теперь за него сидеть должен. Но нам, Григорич, и вам, Ольга Прохоровна, молчать надо про то золото. Мы его тихо сдадим следователю, скажем, что при нем обнаружили и понятия не имеем, откуда оно у него взялось. Смысла не вижу сейчас поднимать эту историю. Никому от этого хорошо не будет, только проблем накличем – затаскают ведь не только Ольгу Прохоровну, но также и мать Алешкину и сестер, всех измучают. Так что просто сдаем его и все, а там пусть разбираются – откуда оно у него взялось. Согласен ты, Григорич?
Председатель кивнул головой, а Ольга заметила:
– Вы на риск из-за меня идете, себя подставляете...
– Ничего, Ольга Прохоровна, поверьте, я смогу представить все так, словно бы мы его просто нашли и все, а сами – знать не знаем, откуда оно. А вы лучше о дочери подумайте, да об учениках своих, я ведь знаю, как они вас любят. Идите домой, Ольга Прохоровна – у вас день впереди тяжелый.
Ольга встала и посмотрела на мужчин.
– Спасибо вам обоим большое. Не знаю, как еще благодарить вас.
– Идите, идите, и не печальтесь ни о чем.
Но Ольга, вернувшись домой, заснуть больше не смогла – она согрела самовар, и они с Маринкой устроились за столом, тихо беседуя о том, что случилось, и каким образом Алексей оказался на сеновале и сгорел. Ольга почувствовала, что она ожила немного, да и нужно было ей приходить в себя – подумать о дочке, одна она теперь у нее осталась.
– Слушай – возбужденно говорила ей Маринка – я думаю, он там прятался от мужиков наших, боялся, что найдут его. Может, закурил, да уснул...
– Наверное, так и было. Мужики говорят, что рядом с трупом бутылка лежала, скорее всего, напился он. Марин, ты сможешь еще немного побыть? Хочу на кладбище сходить к Ванечке.
– Сколько угодно. Иди, конечно. Проснется, я ее покормлю – она вопросительно посмотрела на Ольгу – Оль, ты уверена, что все в порядке у тебя? Может, кого с собой возьмешь, или кого тут оставишь, а я с тобой схожу?
– Да не, Марина, нормально все. Да ты не боись, ничего я с собой не сделаю – теперь по Ванятке мне только плакать остается. У меня ведь Верочка еще – как она без меня будеть.
Направляясь на кладбище, Ольга думала о том, что она почему-то невероятно спокойна сейчас. Увидев мертвое, обугленное тело мужа, она не испытала ничего, кроме... равнодушия. Да-да, равнодушия, и наверное, это было плохо. До этого ей всегда было жаль людей, тех, что умирают в муках, а тем более, молодых. По отношению же к Алексею она не почувствовала такого и испугалась – неужели становится она жесткой и жестокой? Или... это потому, что Алексей тоже по идее должен был поделить с ней вину за смерть сына, но вместо этого прятался где-то на старом сеновале, который и стал для него могилой? В общем, ничего она не испытала, глядя на мертвого мужа, только вот... почувствовала освобождение. Теперь не надо было разводиться, бегать по судам, отстаивать свое право на свободу... Теперь она – официальная вдова, и конечно, думать так – это плохо, ужасно, горько и недостойно, но что, что она могла поделать с этим?!
Она положила на маленький холмик несколько веточек отцветшего уже багульника – Ванятка любил этот запах, как и она, Ольга. Побыв немного на могиле сына, она отправилась домой.
В течение дня поступали к ней новости – первая о том, что прибыл следователь с небольшим количеством своих людей, и велено было не хоронить тело, пока не проведут полное расследование обстоятельств гибели Алексея Сидорова, а в итоге тело его отправили в город. Кроме того, весь день он, этот самый следователь, лазал по пепелищу пожара, исследуя останки сеновала, изрядно потоптанные мужиками, где и обнаружил ту самую бутылку, которая была полностью закопченной, но не разбилась на осколки, а только потрескалась кое-где, да горлышко у нее отвалилось.
Весь этот день Ольга старалась быть рядом со свекровью и дочкой, Ей очень хотелось утешить Варвару Гордеевну, но та, как ни странно, была спокойна.
– Вот видишь, дочка – сказала она Ольге – ответствовал Алексей жизнею своею за жизнь сына своего – у тебя Ванечку господь прибрал, а у меня Алешку.
– За что же такая плата, мама? – спросила Ольга – неужели вы всерьез верите, что за какие-то грехи?
– Все мы, милая, за что-то платим. Может там он хоть счастлив будеть...
Ближе к вечеру принесли им весть о том, что, осмотрев весь сеновал, следователь сделал предварительные выводы о том, что Алексей выпил всю бутылку самогонки, закусил кое-как – вроде как на пепелище нашли обугленную и закопченную железную миску и такую же ложку. После того, как он порядочно напился, закусив, он закурил и заснул с цигаркой во рту – а вокруг сено, абсолютно сухое. Также по предварительным прогнозам следователь дал информацию, что первоначально Алексей все же задохнулся, так что горел он не заживо, а уже будучи мертвым, но это было неточно.
– Никак, Ирка ему, стерва такая, бутылку принесла – ворчала Варвара Гордеевна – да скорее всего! Кто же еще?! Сам он не мог купить – боялся после смерти Ванюши на люди показаться, так что она ему и жратву, и выпивку принесла, гадюка! Ее, ее это вина в смерти Алешкиной!
– Варвара Гордеевна, вы извините, что я в такой момент, но... наверное, надо сказать ей, Ирине-то...
– Зачем? – та подняла на Ольгу страдальческие глаза – нет, дочка, не мы пускай принесем ей эту весть, не нам иттить отчитываться перед ней, перед шалашовкой этой.
– Она все же ребенка от него ждет...
– Ты думаешь, других не найдется, кто ей скажеть? Больше, чем уверена, что уж бегут сплетники ей докладывать.
... Но Варвара Гордеевна была неправа. Семья Василисы Анисимовны долго находилась в неведении относительно пожара и того, кто на нем погорел. Мужики сильно не распространялись, да и бабы тоже. Слухи об этом пожаре обходили стороной их дом, да и не было желающих утешить Ирину.
Сама Василиса Анисимовна уехала спозаранку в соседнюю деревню, где у нее жила сестра, Ирина валялась в летнике кверху пузом – ей опять было тяжело и плохо, Наталья же, готовясь к встрече сватов, наводила дома чистоту и порядок.
Она напевала, прибираясь в комнатах, натирая до блеска зеркала и окна, и рисуя у себя в голове картины того, как придут сваты вместе со смущенным Ильей, как будет потом свадьба, и как она, Наталья, попросит Авдотью, продавца из сельпо, сшить ей красивое белое платье – такое, чтобы все местные девки обзавидовались.
Наталья чувствовала переполох в деревне, знала, что горело что-то – видела столб дыма под утро - но не собиралась выяснять, что именно это было – так ей не хотелось портить свой предстоящий праздник.
Когда вернулась Василиса Анисимовна, то подивилась – в доме царила такая чистота, что от света прозрачных стекол в окнах глаз резало. А обнаружив красивую, принаряженную Наталью, которая успела уже и стол наготовить, пусть и скромный, но довольно-таки приличный для тех лет, она спросила:
– Это чего это за событие грядет?
– Я замуж выхожу, мама! – рассмеялась Наталья счастливо – Илья сватов сегодня засылаеть!
– Чего? – удивилась Василиса Анисимовна, а когда Наталья повторила ей это еще раз, покачала головой – ох, и не дело ты задумала, дочка! Ох, не дело! Не любить он тебя, пойми! И я больше, чем уверена, что не сам он, а ты чем-то его взяла! Ведь так?
– А если даже и так! – звонко выкрикнула Наталья – за счастье свое, мама, бороться надо! Любыми путями!
– Смотри, Наталья, как бы тебе та борьба боком-то не вышла.
Но Наташа, любуясь на себя в зеркало, не могла дождаться, когда же заскрипят ворота, и сваты со словами: «У вас товар, у нас купец-молодец!» войдут в дом.
Сначала она порхала по комнатам, кружилась и что-то напевала себе под нос. Потом ходила нахмурившись и задумавшись. Увидев ее такой, Ирина начала ее подначивать, спрашивая, где же сваты.
– Придут скоро! – огрызнулась Наталья.
– Ага, жди, придут! – рассмеялась Ирина – мне вообще начинает казаться, что тебе это все просто приснилось!
Фыркнув, Наталья показала Ирине кулак, но когда на деревню опустились сумерки, она поняла, что ни сватов, ни Ильи не будет. Со злостью вынула из ушей сережки-капельки, сняла праздничное платье, надела другое и вышла из комнаты.
– Да где ж сваты-то? – удивленно спросила Василиса Анисимовна, которая уже проголодалась и смотреть не могла на полный стол яств, которые Наташа не разрешала трогать.
– Может, случилось чего? – обеспокоенно подумала Наталья вслух – Илья же сказал, что вечером придут.
– Ох! – вздохнула мать – еще только этого не хватало! Узнають в деревне, как мы тут сватов дожидали – на смех подымуть!
Наталья, разозлившись окончательно, пошла в сторону дома Ильи. Увидела его на полпути – он откуда-то возвращался – и направилась к нему вне себя от гнева. Он спокойно наблюдал, как она приближается, а Наталья подошла ближе и спросила:
– Илья, в чем дело? Ты обещал! Хочешь, чтобы твоя ненаглядная Ольга все узнала, а потом таскала мужу передачки в лагерь или тюрьму?
Глядя на нее, он вдруг с усмешкой ответил:
– Теперь в этом нет необходимости. Ольга итак все узнает. Я сам ей расскажу.
И поведал ей о смерти Алексея Сидорова.
Продолжение здесь
Спасибо за то, что Вы рядом со мной и моими героями! Остаюсь всегда Ваша. Муза на Парнасе.
Все текстовые (и не только), материалы, являются собственностью владельца канала «Муза на Парнасе. Интересные истории». Копирование и распространение материалов, а также любое их использование без разрешения автора запрещено. Также запрещено и коммерческое использование данных материалов. Авторские права на все произведения подтверждены платформой проза.ру.