Я не из тех, кто роется в чужих телефонах. Честно. Это как копаться в мусорке — вроде и любопытно, что там, но вонь потом не отмоешь. Но в тот вечер я всё-таки полезла. Не потому, что хотела. Просто его телефон зажужжал, экран вспыхнул, и я, как дура, глянула. Имя — Катя. Два слова: «Ты права». И всё. Будто кто-то ткнул меня вилкой в грудь. Я стояла, держала ложку с рагу, а в голове — пустота, только эти два слова крутились, как заевшая пластинка.
Мы с Лёшей жили вместе почти три года. Не два с половиной, как в романтических фильмах, а ровно 987 дней — я считала, когда-то давно, в порыве идиотской влюблённости. Это были дни, когда я таскала его к маме на борщ, потому что он говорил, что у неё «самый правильный вкус», хотя я знала, что он просто подлизывается. Это ночи, когда мы спорили, какой сериал лучше — он за «Друзей», я за «Офис», и в итоге смотрели «Симпсонов», потому что оба ржали над Гомером. Это его привычка тереть шею, когда врал, и мой смех, когда он пытался петь под радио, фальшивя так, что собаки за окном выли. Я думала, мы — это надолго. Не «навсегда», потому что в «навсегда» я не верила с тех пор, как в восьмом классе Колька Смирнов клялся мне в любви, а через неделю целовался с Ленкой у школьного забора. Но с Лёшей было иначе. Было... уютно. Как в старом свитере, который пахнет домом.
А потом — этот телефон. Чёртово жужжание, которое всё перевернуло.
Я готовила ужин, когда это случилось. Рагу с курицей, его любимое, хотя я терпеть не могла чистить морковку — она вечно липла к пальцам. Лёша был в душе, орал что-то из «Радиохеда», и я даже хмыкнула — он всегда пел, когда думал, что его не слышат. Телефон лежал на столе, экраном вниз, как спящий кот. Я никогда не трогала его. Зачем? Он же мой. Мой Лёша, который каждое утро целовал меня в висок и бурчал, что я украла одеяло. Но телефон зажужжал, и я посмотрела. Катя. «Ты права».
Я замерла. Рагу шипело, ложка в руке стала тяжёлой, как гиря. Кто такая Катя? Почему он ей пишет? И о чём, мать его, она права?
— Лёш! — крикнула я \n я, стараясь не сорваться на визг. — Ты там скоро?
— Ща, Ань, минутку! — отозвался он, и я услышала, как он начал насвистывать. «Creep». Опять «Радиохед». Я закатила глаза, но внутри всё кипело.
Он называл меня Анькой с первого дня. «Анька, ты мой космос», — говорил, когда зарывался носом в мои волосы, и я таяла, как мороженое в июле. А теперь это слово резало, как битое стекло.
Я посмотрела на телефон. «Не трогай, — шептала какая-то часть меня. — Это не твоё». Но другая часть, та, что в школе дралась с Ленкой из-за Кольки, орала: «Ты должна знать!» И я сдалась. Разблокировала экран — пароль я знала, он не менял его с тех пор, как мы съехались. 0712. День, когда мы впервые поцеловались, на набережной, под фонарём, который мигал, как будто подмигивал.
Переписка с Катей открылась сразу. Я листала, и каждое слово было как удар под дых.
Лёша: «Я не знаю, как с ней порвать. Она хорошая, но... не то. Ты — другое. Ты живая».
Катя: «Тогда решай. Я не хочу быть на вторых ролях».
Лёша: «Дай мне время. Я разберусь».
Я читала, и в груди будто кто-то разжёг костёр. Хорошая, но не то? Я — не то? Три года, его тёплые ладони на моей талии, наши дурацкие танцы на кухне под старую попсу — всё это... не то? Я сжала телефон, ногти впились в ладони. Хотела заорать, швырнуть его в стену, но вместо этого аккуратно положила обратно. Экраном вниз. Будто ничего не было.
— Ты чего такая? — Лёша вышел из ванной, волосы мокрые, полотенце на плече. Он улыбался, как будто мир не треснул пополам.
Я сидела на диване, поджав ноги. Телефон лежал на столе, как граната без чеки.
— Ничего, — буркнула я, хотя внутри всё выло. — Устала.
— Устала? — он плюхнулся рядом, потянулся обнять. — Давай закажем пиццу, а? Расслабимся, глянем «Симпсонов».
Его рука легла мне на плечо, и я чуть не дёрнулась. Как он может? Сидеть тут, обнимать меня, улыбаться — после того, что написал другой? Я смотрела на него и не узнавала. Те же карие глаза, тот же шрам над бровью, от которого он вечно отшучивался, что «победил асфальт». Но это был не мой Лёша. Это был чужак.
— Лёш, — голос мой треснул, и я сглотнула. — Кто такая Катя?
Он замер. На секунду, но я заметила. Его улыбка стала какой-то резиновой, как у продавца в магазине.
— Катя? — переспросил он, будто проверял, правильно ли расслышал. — Да так, знакомая. А что?
— Знакомая, — повторила я, и в горле пересохло. — И о чём вы треплетесь?
— Да ни о чём, — он пожал плечами, но я видела, как его пальцы дрогнули. — Так, болтовня. Ты чего, Ань?
Ань. Я сжала кулаки, чтобы не заорать.
— Ничего, — выдавила я. — Просто так.
Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах мелькает что-то — паника? Стыд? Но он только кивнул и схватил пульт.
— Пиццу с пепперони? — спросил, как будто всё было как всегда.
— Ага, — ответила я, хотя есть не хотелось. Хотелось реветь, крушить всё вокруг, вытрясти из него правду. Но я молчала.
Ночью я лежала, глядя в потолок. Лёша спал, раскинувшись на своей половине кровати, и похрапывал, как кот. А я прокручивала его слова. «Хорошая, но не то». «Ты живая». Каждое слово — как ржавый гвоздь в груди. Я представляла эту Катю. Наверное, длинные волосы, как у моделей в рекламе, и смех, от которого все мужики млеют. Или, может, она готовит лучше? Бред, конечно, но мысли лезли, как тараканы из щелей, и я не могла их раздавить.
Я повернулась к Лёше. В темноте его лицо было таким знакомым. Шрам над бровью. Родинка на шее, которую он тёр, когда я спрашивала, почему он опять забыл купить молоко. Я знала его, как свою ладонь. Любила так, что иногда казалось — задохнусь от этого. А он... Он писал другой, что я — просто привычка.
Я встала, тихо, чтобы не разбудить. Пошла на кухню, включила свет. За окном — ночь, город спит, а я сижу, пялюсь на своё отражение в стекле. Бледная, с синяками под глазами. Это я — не то? Это я — хорошая, но скучная?
Утром всё было как в тумане. Лёша пил кофе, тыкал в телефон, хмыкал над мемами. Я жарила яичницу, но одно яйцо треснуло, и желток растёкся по сковороде, как моя жизнь. Я смотрела на него и думала: как? Как он может сидеть тут, жрать мой кофе, листать свои дурацкие паблики, когда я знаю?
— Ты чего такая мрачная? — он поднял глаза, и я чуть не швырнула в него сковородку.
— Не выспалась, — буркнула я, хотя хотелось крикнуть: «Я знаю про Катю, тварь!» Но я улыбнулась. Тонко, как будто через силу.
Он кивнул, будто всё нормально. А может, ему было плевать. Может, он уже думал о ней. О Кате. О той, которая «живая».
День тянулся, как резина. На работе я пялилась в экран, но видела только его сообщения. «Хорошая, но не то». «Дай мне время». К обеду я не выдержала. Написала Юльке, своей подруге:
— Юль, я видела его переписку. Он пишет другой, что я — не то.
Она ответила через минуту, с кучей эмодзи:
— ЧТООО?! 😱 Этот козёл! Что ты будешь делать?
Я сидела, смотрела на её сообщение и не знала, что писать. Что я буду делать? Уйду? Выясню всё? Буду делать вид, что я — дура, которая ничего не знает?
— Не знаю, — напечатала я. — Пока просто сижу и хочу его придушить.
Юлька приехала вечером. Мы сидели на кухне, пили дешёвое вино, которое она притащила из «Пятёрочки». Я рассказывала всё: про телефон, про Катю, про то, как Лёша смотрел на меня, как на пустое место, даже когда врал.
— Он не стоит твоих слёз, — сказала Юлька, наливая мне ещё. — Ты — огонь, Анька. А он... Он просто слабак, который хочет и рыбку съесть, и на ёлку залезть.
— Огонь, — хмыкнула я, глядя в бокал. — Какой уж тут огонь. Я сижу и реву, как идиотка.
— Ревёшь, потому что ты живая, — Юлька ткнула в меня пальцем. — А он — пустышка. Ты заслуживаешь большего.
Я кивнула, хотя внутри всё орало: «Я не хочу большего! Я хочу, чтобы всё было как раньше!» Но Юлька была права. Я не могла притворяться вечно. Не могла жить с человеком, который смотрит на меня и думает: «Не то».
Два дня я держалась. Два дня улыбалась, готовила ужин, даже ржала над его шутками, хотя они были тупее, чем обычно. Но внутри меня будто пружина сжималась. Я не могла больше. Не хотела.
Вечером Лёша пришёл поздно. Сказал, что «задержался с ребятами», но я видела, как он сунул телефон в карман, будто боялся, что я увижу. Я сидела на диване, сжимала кружку с чаем, хотя он давно остыл.
— Лёш, нам надо поговорить, — сказала я, и голос был как чужой. Твёрдый, как камень.
Он посмотрел на меня, и я увидела, как его лицо меняется. Будто маска сползла.
— О чём? — спросил он, но голос был напряжённый, как струна.
— Я видела твою переписку, — сказала я, глядя ему в глаза. — С Катей.
Он открыл рот, но ничего не сказал. Просто смотрел, и в его молчании было всё. Вина. Страх. И ни капли удивления.
— Почему? — мой голос сорвался. — Почему ты не сказал? Почему врал?
— Ань, я... — он замялся, потёр шею, и я чуть не заорала. Он всегда так делал, когда врал! — Я не хотел тебя расстраивать.
— Расстраивать? — я вскочила, кружка чуть не вылетела из рук. — Ты писал ей, что я — не то! Не то, Лёша! А я... Я думала, мы — это серьёзно!
Он опустил голову, и я видела, как его пальцы сжались в кулаки.
— Я запутался, — пробормотал он. — Катя... Она другая. Но ты... Ты мне важна.
— Важна, — я рассмеялась, но смех был как кашель. — Но не настолько, чтобы не бегать за другой.
Он молчал. А я смотрела на него и понимала: это всё. Не будет больше танцев на кухне, не будет его дурацких песен, не будет нас. Будет только дыра в груди, где раньше было сердце.
Я собрала вещи на следующий день. Лёша был на работе, и я складывала шмотки в чемодан, как робот. Футболки, джинсы, пара книг. Косметику я забыла, но плевать. Я хотела уйти. Уйти от него, от этой квартиры, от себя, которая верила в «нас».
На кухонном столе я оставила записку. Не длинную, не как в фильмах. Просто:
«Я ухожу. Не звони. Аня».
Ключ щёлкнул в замке, и я вышла. На улице пахло дождём, и я вдохнула так, будто впервые за три года дышала. Страшно? Чёрт, да. Но где-то там, за этим страхом, была я. Не «хорошая, но не то». Не Анька, которая варит кофе и смеётся над тупыми шутками. Просто Аня. И я хотела её найти.
Прошёл месяц. Я сняла студию на отшибе, где вечно пахло сыростью, но зато была огромная кровать, на которой я валялась с ноутбуком и смотрела «Офис» в одиночестве. Кофе я теперь пила без корицы — она напоминала о нём, и я не хотела. Юлька заходила почти каждый день, тащила вино или чипсы и трещала про свою работу, пока я не начинала ржать. Она говорила, что я оживаю. Может, и так. А может, я просто учусь притворяться.
Иногда я думала о Лёше. Интересно, с Катей он теперь? Или всё ещё «запутался»? Но эти мысли больше не рвали меня на куски. Они были как старые фотки — смотришь, вспоминаешь, но уже не больно.
Однажды я сидела у окна, пила чай, смотрела на город. Огни горели, как будто кто-то рассыпал блёстки по небу. И я вдруг подумала: а ведь я могу всё. Могу уехать, могу сменить работу, могу даже отрастить чёлку, хотя Юлька говорит, что мне не пойдёт. Я не свободна, как в дурацких книгах про «новую себя». Я просто... живая. И этого, чёрт возьми, достаточно…
Спасибо Вам за лайки, комментарии и подписку.