Китч не принято ругать. Во-первых, потому, что с ним, вроде, и так всё понятно, и что с него взять. Во-вторых, потому, что принять ругать им. Китч в повседневном словоупотреблении стал синонимом дурного вкуса. Этот ярлык обычно вешают на те художественные произведения, которые каким-то образом попали на достаточно высокие этажи культуры, будучи, в сущности, вульгарными. Между тем, китч – это проблематичное понятие, и над разрешением его загадки работали такие известные западные мыслители, как Адорно и Зонтаг, отечественные искусствоведы Курбановский и Володина. Прямо сейчас готовится к защите диплома на тему китча в Академии им. Штиглица студентка Кабакова.
Итак, за понятием китч в эстетских кругах закреплён статус художественной вульгарности. В сущности, речь идёт не столько об отсутствии вкуса как такового, сколько об умышленном культивировании дурновкусия. Я предлагаю разобраться с природой феномена искусства под названием китч, причём сделать акцент именно на его статусе, на его спорной славе. Интересно провести границу между просто очень плохой картиной и китчем. По большому счёту, я исхожу из того факта, что китч – это настолько плохо, что уже почти хорошо. Видимо, китч плох каким-то особым образом, который позволяет ему функционировать в устоявшейся системе искусства отнюдь не на птичьих правах. Зачастую он выходит на первые роли – в плане социального успеха автора китчевых произведений. В чём же магия китча, его бесстыдная сверхспособность быть популярным?
С одной стороны, китч – претенциозен, вульгарен, громок, выспрен и бесстыж. Но ни странно, он заточен именно на то, чтобы пользоваться популярностью. Китч – это урод, который идёт в атаку с открытым забралом. Иначе говоря – китч нацелен на то, чтобы вызвать в восприятии наблюдающего его какой-то особенный аффект. Китч всегда ловит хайп. Как ему это удаётся, в чём его стратегия?
Следует заметить, что китч обращается, как правило, к базовым культурным темам, прочно кристаллизованным в народном сознании в качестве чего-то прочного, устоявшегося, несомненного и замечательного. Далее, китч реализует их с преувеличенной театральностью.
Помпезность китча не интеллектуальна. Претенциозность китча имеет ограничение – она не распространяется на высокие смыслы. Напротив, ключевая претензия китча в том, чтобы эти ключевые смыслы нивелировать, или по крайней мере, не инвестировать в них ни йоты… Беря какую-то более-менее классическую (не обязательно античную, это может быть классика Голливуда или классика комиксов) парадигму в качестве базового каркаса, скелета, китч рядит его в одежды современные, попсовые, площадные, броские.
Таким образом, “классический” череп в стразовом обвесе современного художника Хёрста (см. выше обложку данной статьи) – это знаковый образчик китча. Череп – это классический, устоявшийся, кристаллизованный символ бренности жизни (вспомним натюрморты Vanitas), философская эмблема. Сам по себе – не является искусством, но благодаря мастерству – и в известной степени ушлости художника, или, если угодно - благодаря его развитому конъюнктурному чутью – становится не просто приукрашенным предметом, гробом повапленным а китчевым объектом, и даже - чрезвычайно дорогостоящим артефактом. Происходит это в результате простейшей семантической комбинаторики. Условная, обобщённая формула которой может звучать так: сакральное + профанное = китч.
Отмечу, что сакральное в данной формуле не обязательно должно быть религиозным. Я применяю здесь этот термин не в смысле чего-то неизбежно нуминозного (по Рудольфу Отто), а в расширенном смысле. Скорее – апеллирующим к высоким, благородным чувствам, возможно - к индивидуальному - или коллективному -приобретённому или архетипическому - бессознательному Возможно, к чему-то повседневному, однако ностальгичному. Таковы фигуры Джеффа Кунса, его знаменитые собачки.
С одной стороны, они отсылают к чему-то дешевому, общедоступному, умилительно невинному и непритязательному, критстализованному в общественном сознании как “незатейливая штука из детства”. С другой стороны – воплощают на основе этого ассоциативного каркаса что-то настолько роскошное, что напор этой самой роскоши, возбуждающей наши потребительские чувства, низводит почти до нулевой отметки ностальгический эффект. И всё-таки не устраняет его до конца. Китчу нужны ваши души. Любопытно также, что само место бытования китчевого артефакта может стать дополнительным оттенком феномена. Так, размещение фигуры Кунса в одном из залов Версаля, отсылает нас к блестящей куртуазной эпохе, нащупывает связь между роскошью традиционного, феодального мира, когда престижное потребление было доступно лишь узкому кругу знати, и миром современным капиталистическим, когда престижное потребление стало доступно многим.
Китч, на каркасе ценностей наращивающий мясо шика и визуального сладострастия, имеет непосредственную связь с пошлостью. Пошлость – это всегда вопиющее несоответствие. Опошливаться могут разные культурные сферы – политики, эстрада, спорт. Например, когда президентом страны становится комик, это не что иное как политический китч. Базовое, кристаллизованное уважение публики к политической деятельности растворяется до состояния виртуального скелета кичливой, агрессивной риторикой балаганного паяца, эстрадного пошляка, его вульгарного стиля мышления, поведения, одежды. Характерно для китча, что Зеленский стал популярным не только у толпы, но получил признание на серьёзном дипломатическом уровне, уровне образованных людей. Кич вездесущ. Он купается в ауре устоявшихся предпочтений, переваривая их в ошмётках популярной культуры.
Пошлость в эстетическом прочтении – это такой образ мышления, а значит и действия, творчества, когда некоторые всеобщие ценности (достоинство, философичность, патриотизм) вульгаризируются до обывательского, поверхностного модуса. В котором красивое/модное/няшное не просто выходит на первый план, а растворяет, словно кислотой, все возможные смыслы…
Куда же деваются в результате этой странной алхимии благородные ценности? Они не растворяются окончательно, не исчезает, но истончается до виртуального каркаса, призрака, который способен ввести в заблуждение нашу чувственность, подкупает нас воспоминанием о чём-то ценном. Пошлость – это вульгарность, паразитирующая на высоком. Характерный пример – секс. Сексуальная сфера – это сфера высокого. Достаточно будет вспомнить тематику иерогамии – ритуального соития. Однако, эта сфера профанируется всевозможными профурсетками от эстрады, пошляками от кинематографа.
И всё же не каждая пошлость является китчем. Певица Бузова – это самая банальная пошлость. Певец Шаман – скорее китч. Поскольку он на уровне базовой смысловой установки апеллирует к кристаллизованной форме патриотизма – к героической песне. Он апеллирует к ауре эпического, к зрелому мачизму. Это его базовый виртуальный скелет. На поверхности - он является дерзким инфантилом, женственным молодым человеком. Заявленной (не реализованной) аурой он цепляет ценителей патриотической песни. Попсовыми визуальными характеристиками своего образа, то есть своим стилем, он цепляет тех, кто очарован духом современности.
И становится популярным, активно используя ура-патриотический надрыв. Согласно заявленной "ауре" , он максимально патриотичен, а значит по определению “хорош”. Вездесущий китч использует патриотизм как алиби. Без подобных алиби часть китча (возможно, не вся) оказалась бы на помойке, канула бы в Лету вместе с творчеством миллионов несостоявшихся художников, писателей, поэтов. Но китч хитёр и в каком-то смысле неуязвим.
Художник Никас Сафронов, используя тематику высокой чувственности в качестве истончившегося каркаса, дополняет её банальной современной эротизацией и повседневом. Например, его женщина с головой кошки, возлежащая в позе классических Венер, да ещё и на фоне антикизирующей картины, по своему телосложению (худые плечи) скорее повторяет не эстетику возрождения, а эстетику журнала Vogue… Голова кошки навряд ли отсылает к египетской богине-кошке (сакральное изгоняется в китче до необходимого минимума), а в своей банальности напоминает нам картинки с котиками с просторов Интернета, а ещё – голливудский, совершенно не арт-хаусный, а наоборот – максимально попсовый образ супергероини - “женщины-кошки”.
Напоминание о высоких сферах в китче, как правило, чисто визуально. Китч умышленно не интеллектуален. Тем самым, в нём больше невинности, чем в постмодерне. Сфера китча и сфера постмодерна пересекаются, но не совпадают. Постмодерн, для которого, как и для китча, характерно смешение жанров, зачастую бывает язвителен, ироничен. Он имеет свой собственную философскую и литературную базу, свои критические стрелы, свои глобальные цели. Постмодернизм зачастую что-то пытается нам сказать. Китч не склонен к диалогу, он не политичен. Китч хочет, чтобы мы его потребляли. И формирует приманки, на которые попадаются не только вульгаризованные массы, но и т.н. интеллигенция. Иначе, как китч попал бы в серьёзные музеи, на международные художественные выставки? В общем, встроился бы не на обочину системы искусства, а проник в её центральные круги? Так ли всё плохо с китчем. Мы ведь помним, что он плох настолько особенным образом, что становится почти хорош…
Возможно, дело в том, что своим синтезом сакрального и профанного он вызывает странные чувства (остраняет), что сближает его с сюрреализмом. Таким образом, опыт восприятия китча – это своего рода мягкий психоделический опыт встречи с агрессивным дурновкусием. Китч – это царапающийся котёнок. Возможно, китч любопытен не столько толпе (её достаточно банальной пошлости), сколько способен ворожить именно эстетов, вечно находящихся в поисках новых ощущений. Китч – это диетический сюрреализм без мистики, прибежище уставших душ. Как нет ничего плохого в том, чтобы быть уставшим, точно так же, нет ничего страшного в том, чтобы попасть под нескромное обаяние китча.
Возможно, его единственная по-настоящему значимая претензия заключается в том, чтобы отказаться от каких-либо интеллектуальных претензий и инсинуаций, от символических сил, аллегорических раздумий. Китч – это крик наивности, вопиющая легкомысленность.
Напоследок, я бы хотел показать на одном примере, что китч – явление вневременное. Посмотрите на эту картину нидерландского художника ван Хемессена из Эрмитажной коллекции. Она датируется 1543 годом. С одной стороны, автор выбирает хорошо всем известный образ одного из “Отцов церкви”, чуть ли не кардинала, известного интеллектуала, переведшего в уединении Священное писание с древнегреческого - на латынь. Перед нами святой Иероним, один из популярнейших святых высокого искусства. Однако картина Хемессена уникальна. Гипертрофированная мускулатура, физическая брутальность апеллируют отнюдь не к его житию и выдающимся достижениям. Картина должна была поразить современников, пообвыкшимся к визуальности, созданной совсем недавно – в том числе современными им художниками - такими как Микеланджело и его последователями… Автор апеллирует к популярной культуре своего времени. Давным-давно, и при совсем доругих обстоятельствах, дух стал плотью. Однако в этом китче 16 века плоть театрально, эффектно наросла на щуплый “духовный остов” – заполнила весь первый план, завладела вниманием зрителя, аффектировала, сместила точку сборки, вызвала когнитивный диссонанс, в общем - поглотила зрителя. Здесь невозможно воспринимать гигантского, устрашающего Иеронима как святого, как подвижника.
Получается, что китч широко распространяется не только тематически - то есть за пределы изобразительного искусства - на другие сферы цивилизационные сферы. У китча, кроме того, широкие временные рамки. У этого явления, со всей его противоречивостью - судя по всему, весьма серьёзная биография, что делает его достаточно интересным для исследований и вдумчивых рефлексий.
******************
P.S. Спасибо за внимание к этому тексту. При желании, вы можете подписаться ещё и на мой телеграм-канал.
Также жду вас в Петербурге на моих арт-медиациях. До новых встреч!