Время превращает живое в пыль. Отношения. Любовь. Радость.
Детская распашонка, что лежит в ящике комода. Пять лет я не могу её выбросить. Пять лет Артём злится на меня за это. Ах, не говори об этом. Ах, убери это. Ах, давай сделаем вид, будто ничего не было.
— Аня, опять там копаешься? — голос из коридора резкий, холодный. — Я же просил!
А я не копаюсь. Я просто смотрю. Крошечная бело-голубая ткань с далматинцами по краю. Недоношенный младенец всё равно не смог бы в неё поместиться. Но я купила — заранее, на вырост. На будущее, которого не случилось.
— Я спрашиваю — ты опять там?
Он всегда спрашивает так, будто уже знает ответ. И ответ ему не нравится.
— Нет, — закрываю ящик. — Я бельё перебирала.
Вру и не краснею. Раньше не умела врать, а теперь — пожалуйста.
Артём стоит в дверях, прислонившись к косяку. Высокий, красивый. Чужой.
— Я же сказал тебе выбросить весь этот хлам, — он вздыхает с преувеличенной усталостью. — Сколько можно держаться за прошлое? Тебе надо двигаться дальше.
Двигаться дальше. Эту фразу я слышу пять лет. От мамы, от подруг, от врачей. Только они говорят это с теплотой. А он — с презрением. Будто я застряла, а ему не терпится идти.
— Я знаю, — киваю.
— Вот и хорошо, что знаешь, — он проходит в комнату, садится на край кровати. — У моей сестры вообще трое детей, и ничего. А ты с одним выкидышем пять лет трагедию разыгрываешь.
Не выкидыш. Роды. Преждевременные. В двадцать четыре недели. Мальчик. Дышал сорок минут. Я даже подержать его не успела — только увидела в кювезе. Крошечное красное тельце, опутанное трубками.
Но Артём всегда говорит — выкидыш. Как будто это что-то мелкое, несущественное. Как будто я просто потеряла кошелёк в трамвае.
— А ты знаешь, что у Светки с нашего отдела снова двойня будет? — говорит он, снимая галстук. — Вот бабы дают.
Раньше я кричала, плакала. Теперь просто стою и смотрю в окно. За окном наш город. Миллион серых жизней. Множество историй, похожих на мою. Где-то там, за этими бетонными коробками, есть женщины, которые тоже потеряли детей. Есть те, кто никогда их не имел. Есть те, кто сбежал от таких, как Артём. И те, кто остался.
— Доктор Соколова сказала, — я поворачиваюсь к нему. — что мы можем попробовать ЭКО. У нас хорошие шансы.
Это больная тема. Мы обсуждали её год назад. И два. И три. Каждый раз он находил причины отказаться. То денег нет. То время неподходящее. То зачем вообще, если в первый раз не получилось нормально?
— Опять ты за своё, — он морщится. — Ты хоть в зеркало на себя смотрела? Ты совсем расклеилась. Какие дети? О чём ты? Тебе сначала с головой разобраться надо.
Странно. Когда мы познакомились, он звал меня Белоснежкой. Говорил, что я самая красивая. Что хочет от меня детей — непременно девочку, с моими глазами. А теперь каждый раз намекает, что я — развалина. Что во мне что-то сломалось и не подлежит ремонту.
— Я в порядке, — говорю тихо.
— Да неужели? — он усмехается. — Тогда почему у тебя шкаф забит детским тряпьём? Почему ты каждую неделю ходишь на эти свои... посиделки с такими же повёрнутыми?
Посиделки — это группа поддержки для женщин с перинатальными потерями. Единственное место, где я могу говорить свободно. Где никто не смотрит на меня с жалостью или раздражением. Где можно назвать своего ребёнка по имени, не боясь косых взглядов.
— Это помогает мне, — пожимаю плечами.
— Помогает ей, — передразнивает он. — Знаешь, что тебе помогло бы? Взять себя в руки и перестать киснуть. Моя мать пятерых родила и ничего, не раскисала.
Я молчу. Потому что уже всё сказала. Потому что любой мой ответ будет неправильным.
Артём встаёт, потягивается.
— Ладно, я в душ. И чтоб завтра всего этого барахла тут не было! — он кивает на комод. — Выброси. Сожги. Закопай. Что хочешь делай. Хватит уже.
Он выходит, а я снова открываю ящик. Бережно беру распашонку. Глажу пальцами далматинцев. В голове звучит колыбельная — та, что я пела, когда он ещё был внутри. Живой. Настоящий.
Я складываю распашонку, убираю в сумку. Нет, не выброшу. Но и здесь не оставлю. Отвезу маме — она спрячет. У неё дома есть коробка с моими детскими вещами. Теперь там будет и его вещь. Крошечная память о крошечной жизни.
Вечером звоню маме. Она в своей квартире на другом конце города мешает суп и слушает мои недосказанности. Она всё понимает без слов — материнское чутьё, наверное.
— Приезжай, — говорит. — На выходных. Артём на рыбалку собирался, ты говорила?
— Да. С Женькой.
— Вот и хорошо. Приезжай, посидим, поговорим.
В её голосе спокойствие. Ровное, как морская гладь в безветренный день.
— Привезу кое-что, — говорю тихо, поглядывая на дверь ванной. Вода всё ещё шумит. — Спрячешь?
Она молчит секунду. Понимает.
— Привози. Место найдём.
В субботу Артём уезжает рано. С рюкзаком, удочками, в камуфляжных штанах. Целует в щёку на прощание. Иногда он бывает почти как раньше. Почти добрым. Почти моим.
— Ты это... не скучай, — бросает на пороге.
Я не скучаю. Я жду, когда за ним закроется дверь, чтобы выдохнуть.
Через час звонит Лера.
— Ань, я тут недалеко. Кофе?
Лера — моя подруга с университета. Когда-то мы вместе мечтали стать журналистками, писать про горячие точки, ездить в экспедиции. Потом я вышла за Артёма, осела в отделе кадров строительной компании. А она — уехала в Москву, работала на радио, вернулась в наш город редактором глянцевого журнала.
В кафе многолюдно. Девочки с идеальным маникюром, парочки, мамы с детьми, офисный планктон.
— Хорошо выглядишь, — говорит Лера, рассматривая меня. — Новая стрижка?
Я киваю. Неделю назад отрезала волосы до плеч. Артём даже не заметил.
— Как ты? — спрашивает она.
Эти два слова могут значить так много. Как ты — после потери? Как ты — с Артёмом? Как ты — справляешься?
— Нормально, — пожимаю плечами.
— Ань, — она накрывает мою руку своей. — Я же вижу.
И я вдруг рассказываю. Впервые — всё. Про то, как он изменился. Про унижения. Про распашонку. Про то, как каждый раз, когда я начинаю оживать, он вбивает меня обратно в землю.
— Он из меня всю душу вытянул, — говорю. — Знаешь, иногда смотрю в зеркало и не понимаю — кто эта женщина? Не узнаю себя.
Лера молчит. Потом:
— Почему ты остаёшься?
Вопрос, которого я боялась. Который задавала себе тысячу раз.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Может, потому что... это всё, что у меня есть.
Она качает головой:
— У тебя есть ты.
После кафе еду к маме. Она обнимает меня на пороге, утыкаюсь носом в её плечо. Пахнет выпечкой и маминым жасминовым кремом. Запах детства, запах безопасности.
— Привезла? — спрашивает она, пока ставит чайник.
Достаю из сумки распашонку. Она берёт бережно, словно там до сих пор ребёнок.
— Красивая, — говорит тихо. — С далматинцами.
Мы пьём чай. Говорим о работе, о её саде, о соседке с первого этажа, которая развела тараканов. О чём угодно, только не о том, что висит между нами тяжелым облаком.
— Ему лучше без меня, — произношу вдруг. — Артёму. Он ведь правда хотел детей. А я...
— А что ты? — мама внимательно смотрит на меня. — Ты в чём-то виновата?
— Не смогла выносить, — пожимаю плечами.
— Ань, — она берёт меня за руку. — Ты же знаешь, что так бывает. Мир несовершенен. Тела несовершенны. Это не твоя вина.
Я киваю. Знаю. Умом — знаю. Но сердцем?
— Думаешь, ему было бы лучше с другой женщиной? — спрашивает мама. — С той, которая бы "смогла"?
— Может быть.
— А тебе?
Я молчу. Потому что знаю ответ. И боюсь его.
Мама вздыхает:
— Знаешь, я вспоминала, как ты привела его первый раз. Такой представительный, уверенный. Мне понравился. А потом...
— Что — потом? — спрашиваю, глядя в чашку.
— Потом я стала замечать, как ты менялась рядом с ним. Всё время — оглядка. Всё время — вопрос "А что скажет Артём?".
— Это нормально, — защищаюсь. — Когда любишь человека, считаешься с его мнением.
— Любишь, а не боишься, — мягко поправляет мама.
Мы молчим. За окном темнеет. Апрельский вечер стекает по стёклам чернильной рекой.
— Он не дал тебе погоревать, Ань, — говорит мама тихо. — Это твоя потеря. Твоя боль. А он забрал у тебя даже это.
В глазах начинает щипать. Я смотрю в окно — на фонари, на проезжающие машины, на многоэтажки напротив. Там, в одном из окон, женщина качает на руках младенца. Обычная картина, но что-то сжимается внутри от вида этой незнакомки с ребёнком.
— Я поеду, — говорю, поднимаясь.
Мама провожает меня до двери. Обнимает крепко. Шепчет:
— Ты сильная. Сильнее, чем думаешь.
Дома холодно и пусто. Будто в квартире выкачали воздух. Я включаю телевизор — просто для шума. Привычно проверяю холодильник, хотя не голодна. Достаю альбом с фотографиями, хотя сто раз обещала себе этого не делать.
На фото мы с Артёмом — счастливые, загорелые, влюблённые. Отпуск в Турции, пять лет назад. Тогда всё было иначе. Тогда я не знала, что улыбка может быть оружием. Что любовь может превратиться в якорь, тянущий ко дну.
Звонит телефон. Артём.
— Как ты? — спрашивает, перекрикивая шум.
— Нормально, — отвечаю привычно.
— Я тут с мужиками, — в трубке слышен смех, другие голоса. — Слушай, я тут подумал... Может, и правда попробуем ещё раз? С ребёнком. Только учти, второй раз я такого цирка не переживу. На мамочку-истеричку у меня терпения нет.
Цирка. Вот как он это называет. Пять лет моего горя — цирк.
— Да, — говорю тихо. — Понимаю.
— Ну всё, до завтра, — и отключается.
Цирка. Истеричка. Мне ничего не остаётся, кроме как сидеть в тишине и смотреть на погасший экран телефона. В квартире темно, только голубоватый свет от телевизора танцует по стенам. Неделя идёт за неделей.
На работе меня хвалят — ответственный сотрудник, внимательный, пунктуальный. В своём маленьком мирке, среди папок с личными делами и трудовыми книжками, я могу дышать. Для коллег я — Анна Сергеевна, женщина с тихой улыбкой и аккуратной причёской. Никто не знает, что происходит за закрытыми дверями. Никто не слышит диалогов, которые повторяются, как заезженная пластинка.
«Ты снова ходила к своим психам?» «Не говори глупостей». «Ты не на то тратишь время». «У тебя всё равно не получится».
А я киваю. Соглашаюсь. Улыбаюсь. Готовлю ужин. Стираю рубашки. Вытираю пыль. Жизнь настолько простая и понятная, что иногда мне кажется, будто я в коме. Сплю и вижу сны о чужой женщине, которая носит моё имя.
Сегодня пятница. Артём задерживается на работе — проект, дедлайн, важная встреча. Я сижу перед компьютером и смотрю в экран. Пальцы сами набирают в поисковике: «Признаки абьюзивных отношений».
Список на экране — как зеркало.
«Постоянная критика и унижение». «Обесценивание чувств». «Изоляция от друзей и родственников». «Чувство вины и ничтожности».
Читаю и понимаю — это обо мне. О нас.
Звонок в дверь. Вздрагиваю, захлопываю ноутбук. Неужели Артём забыл ключи? Смотрю в глазок — Лера. С бутылкой вина и коробкой пиццы.
— Спонтанная пятница, — говорит она, улыбаясь. — Не выгонишь?
Мы сидим на кухне. Лера рассказывает о работе, о новом начальнике, о том, как сорвала дедлайн и чуть не уволилась.
— А потом он мне говорит: «Знаешь, Валерия, ты — редкостная заноза в заднице. Но пишешь так, что я готов терпеть». Представляешь?
Я улыбаюсь. По-настоящему. Первый раз за долгое время.
— А ты как? — спрашивает она, подливая вино. — Что нового?
Качаю головой:
— Всё по-старому.
— А группа поддержки? Ходишь?
— Да. По средам.
Она кивает:
— Помогает?
Задумываюсь. Помогает ли? Эти женщины, такие разные, объединённые общей болью. Рассказы. Слёзы. Объятия. Да, помогает. Когда я там, я снова чувствую себя живой. Понятой. Настоящей.
— Да, — говорю тихо. — Это единственное место, где...
Не договариваю. Дверной замок щёлкает. Артём. Слишком рано.
Он входит на кухню, замирает на пороге. Взгляд скользит по бутылке, по бокалам, по Лере.
— Опа, девичник? — усмехается. Но в голосе холод.
— Привет, Тём, — Лера улыбается. — Как работа?
— Нормально, — он бросает пиджак на стул, берёт кусок пиццы. — А вы тут культурно отдыхаете, я смотрю.
Я внутренне сжимаюсь. Знаю этот тон. Он не кричит. Он никогда не кричит. Он точит словами, как нож точит камень. Медленно, но верно.
— Да вот, — Лера беззаботно пожимает плечами, — решила заскочить. Давно не виделись.
— А, ну да, — кивает Артём. — Ты же по-моему в Турцию летала недавно? А Анюта у нас домоседка. Всё больше по психологам да группам каким-то.
Я не поднимаю глаз. Чувствую, как Лера напрягается. Она знает. Я рассказывала.
— На самом деле, — говорит она ровно, — я собиралась Аню пригласить в выходные. У меня юбилей журнала, в ресторане «Панорама». Ты не против?
Артём смотрит на меня:
— Анюта, а ты хочешь?
Я чувствую его взгляд кожей. Знаю, что он хочет услышать. «Нет, милый, я лучше дома посижу». «Нет, у меня другие планы». «Нет, я устала».
Но внутри что-то переворачивается. Я смотрю на Леру, на её открытое лицо, на дружескую улыбку. Смотрю на Артёма — красивого, уверенного, чужого. И вдруг понимаю: они оба ждут моего ответа. Моего решения. Моего «да» или «нет».
— Да, — говорю, глядя прямо на мужа. — Я хочу пойти.
Артём поднимает брови:
— Серьёзно? А как же твои... сеансы? Доктор Соколова? Твои расклеившиеся подружки?
— Это в субботу, — отвечаю спокойно. — У меня нет других планов.
Он усмехается:
— Ну, не знаю. Тебя так убивал шум в последнее время. Говорила, голова болит от музыки. Как бы хуже не стало.
— Я постараюсь выдержать, — отвечаю сухо.
Вижу — он удивлён. Не привык к отпору. Даже такому тихому, осторожному.
— Ладно, — пожимает плечами. — Твоё дело. Только потом не жалуйся.
— Не буду, — обещаю.
Утром в субботу Артём смотрит, как я собираюсь. Сижу перед зеркалом, крашу ресницы. Давно этого не делала.
— Прямо красотка у меня, — говорит он, но в голосе ни капли тепла.
Молчу. Наношу помаду.
— Зря ты на эту вечеринку собралась, — говорит он вдруг. — Не твоё это. Там люди с амбициями, с планами. А ты... ты же только о своём несостоявшемся материнстве и думаешь. О чём с ними говорить будешь?
Помада замирает в миллиметре от губ. Смотрю на своё отражение. Бледное лицо. Тени под глазами. Руки, которые слегка дрожат.
— Артём, — говорю очень тихо, очень спокойно. — Я хочу развод.
Не знаю, откуда взялись эти слова. Не планировала их произносить. Не готовилась. Они просто вырвались сами — как птица вылетает из клетки, когда дверцу оставляют открытой.
Он смеётся:
— Чего?
— Я хочу развод, — повторяю, глядя в зеркало. На своё отражение. На женщину с дрожащими руками и спокойными глазами.
— Ань, ты что, пьяная? — он подходит ближе. — Или Лерка тебе мозги запудрила? Какой развод? У тебя же никого нет, кроме меня.
— Да, — соглашаюсь. — Кроме меня самой.
Он качает головой:
— Глупости. Ты просто не в себе. Как всегда.
— Возможно, — киваю. — Но я хочу развод.
Он замолкает. Потом вдруг садится на край кровати, запускает руки в волосы.
— Ань, ну ты чего? — в голосе внезапно усталость. Почти нежность. — Мы же столько лет вместе. Да, бывает тяжело. Да, я иногда срываюсь. Но ты пойми — мне тоже больно. Я тоже потерял ребёнка.
Я молчу. Не отвечаю. Потому что знаю — сейчас последует крючок. Наживка. Приманка.
— Может, нам правда стоит попробовать ещё раз? — говорит он тихо. — Ребёнка. Новую жизнь. Стереть всё и начать заново.
Вот оно. Ключ к моему сердцу. Единственное, что могло бы заставить меня остаться.
Закрываю тюбик с помадой. Поворачиваюсь к нему лицом.
— Артём, — говорю спокойно. — Я не хочу ребёнка от человека, который называет мои чувства цирком.
Он морщится:
— Ань, это просто слова. Не цепляйся к словам.
— Это не просто слова, — качаю головой. — Это ты. Настоящий ты.
Встаю, беру сумку, ключи.
— Ты куда? — он тоже поднимается. — Мы же ещё не договорили.
— Я на вечеринку, — говорю просто. — К Лере.
— А потом?
Я останавливаюсь у двери. Молчу. Не знаю, что будет потом. Не уверена, что у меня хватит сил. Не знаю, смогу ли я жить одна. Но знаю одно — я больше не могу жить так.
— Не знаю, — отвечаю честно. — Но точно не сюда.
Первая ночь в съёмной квартире. Маленькая студия в спальном районе. Минимум мебели — кровать, стол, шкаф. Мама предлагала пожить у неё, но мне нужно пространство. Своё, только моё.
Я сижу на подоконнике и смотрю на чужой двор. Где-то там, в пятнадцати минутах езды, наша с Артёмом квартира. Он писал весь вечер. Звонил. Я не отвечала. Потом пришло сообщение: «Хорошо. Дам тебе время остыть. Но ты ведь понимаешь, что никуда не денешься?»
Сначала я расплакалась. Потом разозлилась. А потом — выдохнула. Потому что он прав: я никуда не денусь. От себя не убежишь.
Телефон снова вибрирует. Не Артём. Лера.
«Как ты?»
«Странно, — пишу в ответ.
«Приезжай завтра ко мне. Поговорим».
«Хорошо».
Я сижу в полумраке и думаю о прошедших пяти годах. О том, как медленно, день за днём, таяла моя уверенность. Как его слова становились моими мыслями. Как его презрение превратилось в мой стыд. И как одна фраза — «я хочу развод» — вдруг всё изменила.
Это будет непросто. Я знаю. Артём так просто не отпустит. Будут угрозы. Обещания. Манипуляции. «Куда ты пойдёшь?» «Кому ты нужна?» «Без меня ты пропадёшь».
Возможно, он прав. Но теперь это моя история. Моя жизнь. Мой выбор.
Утром звонок в дверь. На пороге — мама. С пакетом продуктов и букетом тюльпанов.
— Решила проверить, как ты устроилась, — говорит она, оглядывая квартиру. — Небогато, но чисто.
— Это временно, — отвечаю, ставя цветы в вазу.
Мама садится на край дивана, смотрит на меня внимательно:
— Он звонил. Артём.
Я замираю: — И что?
— Спрашивал, где ты. Говорил, что ты не в себе. Что тебе нужна помощь.
Сердце сжимается. Знакомая тактика. Выставить меня сумасшедшей. Недееспособной. Ненормальной.
— А ты что?
Мама усмехается:
— Сказала, что впервые за пять лет ты выглядишь в своём уме. И что если он позвонит ещё раз, я вызову полицию.
Я обнимаю её. Крепко-крепко. Как в детстве.
— Спасибо.
— За что?
— За то, что веришь мне.
Через месяц я сижу в кабинете доктора Соколовой. На индивидуальной консультации.
— Как вы себя чувствуете? — смотрит на меня поверх очков.
— Как будто внутри что-то оттаивает, — отвечаю честно. — Иногда больно. Иногда — страшно. Но я дышу. По-настоящему дышу.
Она кивает: — А Артём?
— Всё ещё пишет. Реже, но пишет. В основном о том, что я не справлюсь. Что никто меня не возьмёт с моей «историей».
— А вы что думаете?
Я смотрю в окно. На сквер напротив клиники. На женщину с коляской. На девочку на самокате. На старика, кормящего голубей.
— Думаю, он ошибается.
Доктор Соколова улыбается: — Когда вы хотите начать программу ЭКО?
— Пока не знаю, — отвечаю честно. — Сначала нужно развестись. Обустроиться. Встать на ноги.
— А потом?
— Потом посмотрим, — пожимаю плечами. — Я больше не тороплюсь.
Документы на развод подаю через два месяца. Артём не приходит в суд. Отправляет адвоката. И записку: «Одумайся».
Я не одумываюсь. Я двигаюсь дальше.
Распашонка с далматинцами так и хранится у мамы, в коробке с детскими вещами. Иногда я достаю её. Смотрю. Вспоминаю. Плачу. Но теперь это не рана, которая кровоточит. Это шрам, который напоминает: я выжила.
Я выжила. И теперь моя жизнь принадлежит только мне.
Не забудьте подписаться на канал, чтобы не пропустить новые истории.
Понравился рассказ? Можно поблагодарить автора 👇👇👇👇👇👇👇