...Нам было тогда лет по тринадцать. Год 1982-й, кажется. Актерские дети, такая летняя гоп-компания – Степка Джигарханян, Яша Фалевич, сын актерской четы из Челябинска, я и еще один мальчишка, забыл его имя, кажется, Ромка; помню только, что его бабушка была известная в давние советские времена певица Зара Долуханова...
Дом творчества Всероссийского театрального общества в Рузе. Вечером вся актерско-отдыхающая публика вываливает из пансионатского кинотеатра. А он построен в распадке, одна широкая бетонная лестница – единственный выход на пансионатовский «Брод», к кафе «Уголек», к домикам...
И вот однажды вся эта публика еле-еле ползет по этой самой лестнице. Скорость – намного меньше, чем полкилометра в час. Идут тесно, голова в голову, а причина такого торможения – неизвестна.
Мы, мальчишки, естественно, не выдержали – ужами под перила лестницы и бегом по косогору. Вырываемся наверх, а там вся эта огромная толпа-змея, чуть дыша, упирается в двух седовласых старушек – божьих одуванчиков, лет под восемьдесят. И ведут они под руки еще более древнюю и совсем махонькую старушку, которая время от времени просит: «Не так быстро, девочки, не так быстро, пожалуйста...».
И НИКТО, кроме нас, мальчишек, это трио не обгоняет. Никто. Так и поднимались человек двести по лестнице с полчаса.
Потом я узнал от родителей, что эта старушка посередине – Мария Кнебель.
* * *
Прошло почти сорок лет... И я увидел, как на столетии Союза журналистов России так шел Ясен Николаевич Засурский. Наш декан... Господи, ведь совсем недавно... И ведь прошло так мало времени...
...Не так быстро! Пожалуйста!
Фото в альбоме
Когда-то мама очень просто решила вопрос архивов. Взяла все семейные альбомы, разорвала и выбросила кучу фото, оставила один маленький альбом: «Зачем хранить все это? Оставлю только несколько десятков, где я молодая, красивая и счастливая».
Тоже уменьшил число альбомов. Оказалось, что несколько фото – они передают главное. А остальное – несущественно.
* * *
Так странно найти в раздрызганной папке семейного архива приглашение на свадьбу своих прабабушки и прадеда и их фотографии... 120 лет... Какие они были, чего хотели, как дышали – можно только фантазировать... Родные незнакомцы...
От нас, наверное, останется больше. Может быть, не только фото и документы, но и страницы в соцсетях. И мы через них будем говорить с нашими потомками... Лишь бы не забывать об этом каждую минуту, когда что-то говорим сейчас.
А пока я смотрю на фото своей варшавской прабабушки и вспоминаю цветаевские строки:
«Продолговатый и твердый овал,
Черного платья раструбы...
Юная бабушка! Кто целовал
Ваши надменные губы?
Темный, прямой и взыскательный взгляд.
Взгляд, к обороне готовый.
Юные женщины так не глядят.
Юная бабушка, – кто Вы?
Сколько возможностей Вы унесли
И невозможностей – сколько? -
В ненасытимую прорву земли,
Двадцатилетняя полька!»
* * *
...Из того же альбома нашел пару других фото.
Какие-то счастливые люди и один из них – я. Мне восемь лет. Помню смутно тот день, когда в нашей крошечной квартирке собрались друзья родителей. Было шумно, весело и день казался бесконечным.
Раиса Михайловна, врач, благодаря которой я вообще существую. Папа, всегда красивый, всегда центр притяжения... Дядя Эдик, профессор-рентгенолог, друг семьи, обаятельный всеобщий любимец... Сережка Говорухин, уже тогда серьезный, таким и оставшийся до конца.Марат Тазетдинов, его отчим, директор Казанской консерватории, бард. Много позже я издал его книгу. Потом ее, эту книгу, выдал за свою статью спивающийся журналист в местной онлайн-газете – ему нужно было срочно как-то по легкому заработать немного гонорара на очередное вливание. Счастливый, у него же нет этой памяти, обрывков того долгого дня...
Людмила Маклакова, актриса Качаловского театра, рано ушедшая из жизни. Ее муж, за кадром, снимающий все это, – фотограф, поэт, народный артист России Юрий Федотов. Перед смертью он в пустой квартире встал на стул и читал пустым стенам монолог из «Федора Иоанновича», оттуда его и увезли в больницу, из которой он уже не вернулся. Осталась только книжка с его веселыми стихами, которую я издал семнадцать лет назад.
Юнона Карева, мама Сергея Говорухина, педагог, актриса, человек, живший ярко всегда, до конца. По «Месту встречи изменить нельзя» ее многие помнят...
В тот день не было – наверное, не смогли, – других друзей: Тамары Владимировны, учительницы моей мамы и моей, тети Маи, врача, красавицы, моей почти второй мамы, и Юли, моей названной сестренки, которая была такой же неотъемлемой частью всей моей жизни как собственная рука или голова...
О чем тогда говорили? Чему улыбались? Чем жили? Теперь можно только придумать...
А смерть тогда стояла далеко, выставленная за дверь – ее время еще не пришло. А сейчас на этом большом фото – только двое живых.
* * *
Дочка, листающая с любопытством наш старый альбом, – разве я смогу рассказать тебе все это? Да и надо ли?
...Фотографий осталось мало... Селфи тогда не делали. Собственным фотографиям предпочитали фотографии тех, кого любишь. И еду не фотографировали. Фотографировали глаза.
Впрочем, про еду и так понятно – наверное, оливье и картошка с укропом...
А квартира была огромной, метров 35 или даже 38.
И помещались в ней папа, мама, я, бабушка, собака с длинными ушами и две дюжины друзей...
Почему у нас были тогда такие огромные дома?
И почему хочется, задрав голову в небо, прошептать, обращаясь к Нему: «Отец, отец, повремени...».
* * *
Дочь захотела посмотреть фамильный фотоальбом. Посмотрели. Люди, которые так много значили для меня и которые просто абстрактные эпизоды для дочки.
Нашел попутно смешную фотку – я в матроске...
Образ детей в матросках – что-то из той, далекой, дореволюционной России, единственное, что было подхвачено тем, далеким Советским Союзом.
Оказывается, и я таким был. Бегал, наверное, по улице в ней. Что-то говорил, что-то открывал. Небось, теребил край воротника пальцами? Ничего не помню...
* * *
Смотрю на фото в альбоме. Свой-чужой...
...В юности это кажется важным – кто были твои предки, чем занимались, что сделали. Но эта связь представляется абсолютно прямой и линейной: ты ищешь то, что – по правде или понарошку – подтверждает, что ты – продолжение их...
Прочитал недавно в дневниках Ивана Бунина его запись о моем прадеде – будущем белоэмигранте, а тогда еще генерал-майоре Генерального штаба и одном из командиров обороны Крыма Викторе Чернавине: «Человек приятный, но твёрдый, для него смертная казнь – необходимость, и он спокойно будет подписывать приговоры».
...И я вроде знаю, что он мой прадед, и что фамильная вспыльчивость мне досталась, и склонность к литераторству (он автор двух книг)... Но я не смог бы себе ответить, как это – подписать смертный приговор. Что нужно ощущать, на что опираться, как видеть жизнь, чтобы – подписать смертный приговор.
А эти приговоры – они ведь тоже достались чьим-то прадедам... И эти кто-то тоже ищут в прадедах линейную связь...
...И, может быть, случись вдруг, что мы общаемся со своими прадедами, – все оказалось бы не так. Может быть, я отвернулся бы «твердого человека». Может быть, кто-то, кто несет портрет своего прадеда в уличном шествии, разругался бы с ним вдрызг, доведись им встретиться.
«Хамы», «убийцы», «фанатики» – сказали бы потомки.
«Тряпки», «плебеи», «мещане» – услышали бы в ответ...
...Чужие «свои» – просто сказка. И жили они долго и счастливо, и были продолжением и гордостью друг друга...
…Ирония судьбы: самому Бунину и его жене прадед подписал фальшивое командировочное удостоверение, позволившее получить место на пароходе в Константинополь. А вот свою собственную жену сесть на пароход убедить не смог. Она с сыном, моим дедом, осталась в советской России. Так я стал советским пионером, советским школьником, советским студентом... Но прадед этого уже не увидел. Не увидел смертного приговора, «подписанного» своим потомкам, носившим на груди значок с ликом того, с которым воевал прадед...
Смешно получилось. Вернее – было бы смешно, если бы не смертные приговоры...
«Мы встретимся, Арамис, обязательно встретимся»
...На день рождения друзья подарили мне целую батарею одеколонов. Знаете, не думал, что одеколоны могут заставить вспоминать …
…В 1982 году у меня появился первый одеколон. Назывался он «Консул» и был, наверное, лучшим, что могла породить советская парфюмерия. А в конце 1983-го отец уехал работать в Алжир и мне досталось «в наследство» три четверти огромного флакона французского одеколона «Арамис». В 83-м этот «Арамис» был явлением из другого мира. Блестящий, прозрачный, с золотой надписью не на этикетке, а прямо на стекле…
«Арамис» напоминал об отце. И стал моим парфюмерным «спутником жизни». Потому что он был вечен – хватило то ли на два, то ли на два с половиной года. А когда тебе 15-17 лет – два года это ведь и есть жизнь?
…Больше я не запомнил ни одного своего одеколона. Запомнил только, что эти флаконы заканчиваются с каждым годом все быстрее, начинают мелькать, словно деревья за окном набирающего скорость поезда. Сколько их сменилось за последние двадцать-тридцать лет? Четыре десятка или пять? Не знаю. Не помню. Потому что двадцать лет – это ведь очень быстро пролетает…
* * *
Когда папа выходил из дома на свой рейс в Алжир – я вышел вместе с ним во двор. Проводить. Было грустно, потому что папа уезжал на три года. Он обернулся и я вдруг увидел слезы в его глазах. Он сказал, что уже не увидит сына таким как сейчас. А я не понял – почему. Ведь это же временно – заграничная командировка.
Отец вернулся из той командировки только в 1989 году. Мне было двадцать. Я был женат (вопреки родительскому желанию), заканчивал МГУ и уже работал парламентским обозревателем большой газеты. Я перестал быть мягким интеллигентным и пухлым подростком-книгочеем и стал длинным и тощим сгустком энергии. От того пятнадцатилетнего мальчика не осталось и следа.
Отец больше никогда не жил в одной квартире со мной – оставил ее мне. Мы уже никогда не жили семьей.
* * *
И только потом, спустя еще лет двадцать, я понял, почему у него были слезы на глазах. Авансом. Когда мы делаем шаг – мы, возможно, что-то теряем или чем-то жертвуем. Не потому, что хотим. Просто потому, что пройдет какое-то время, закружит мельканием… одеколонов, и дел, и событий, и новых встреч, и – новых сущностей.
…Вот только каждый новенький флакон одеколона я всегда ставлю на тоже самое место в ванной, где когда-то стоял папин «Арамис»…
Парк у дома
... Черт, я же гулял по нему уйму раз... Но только сегодня, когда снег скрыл все дорожки из разноцветной плитки, дизайнерские конструкции превратились в сугробы и нет ни просвета асфальта, а вместо него – только тропинки «как раньше» и снег скрипит под кроссовками тоже как раньше... только сегодня этот парк вдруг перенес куда-то в это «как раньше», в 85-й или 87-й, в мир, когда снег был белым, жизнь – бесконечной, мечты – безграничными.
Так сложилось, что с пятнадцати лет я жил только с бабушкой. И в пятнадцать должен был думать: как бы купить плафон на кухню, чтобы не висела просто лампочка на проводе. А в восемнадцать – как на свой первый настоящий гонорар в редакции (32 рубля!) купить наконец сервиз вместо разрозненных тарелок – как та, с рисунками из «Красной шапочки», с которой я когда-то ел не слишком любимую овсянку и загадывал: вот сейчас очищу от каши на тарелке пенёк с белочкой, а сейчас – дом бабушки из-под каши покажется, а потом – заяц, который под кустом прячется...
Очень-очень долго говорил друзьям, что я рад, что мои родители не квохчут надо мной, живут своей жизнью, а я – своей... это, мол, делает меня сильнее, это правильно и вообще – я сам себе хозяин... Даже на родительское собрание в десятом классе пошел сам: сказал учителям, что я взрослый человек, живу один и сам готов выслушать любые претензии и замечания... А открытка от папы, иностранная, красивая, с белым жеребцом, присланная из Багдада в 75-м, – ну, она просто стояла на полке для красоты, никто же не видит обратную сторону с надписью всегда красивым папиным почерком «Это моему мальчику еще одна лошадка».
Это была такая мантра... самому себе... ну не реветь же как девчонка по вечерам, когда нет никакого большого стола, общего семейного ужина, есть только книжка и письменный стол? Да, было лето, и в нем я был с мамой и отчимом, с самыми родными, но осенью и зимой – так далеко было до этого лета... И был такой же парк, засыпанный снегом, и пока снег не растает – я буду ждать этого ужасно далекого лета...
* * *
И вот теперь – так смешно, глупо... – сейчас вдруг я понял, что хочу к маме.
Хочу просыпаться в доме, где она с утра готовит кофе и что-то там болтает с отчимом (опять о своем дурацком театре, наверное)... и я выйду, хмурый со сна (потому что нечего будить человека!), молча помашу им рукой и плюхнусь с сигаретой на этот дурацкий «уголок» из восьмидесятых, а мне подвинут чашку... И неважно, что они там говорят, можно даже особо не слушать, просто – они тоже пьют кофе рядом. Рядом. Вместе...
Глупо, в общем... Подожду, пока парк очистят современные уборочные машинки и посыпят дорожки химией, и он перестанет быть призраком какого-то там прошлого века. Плафон на кухне давно хороший... И я займусь делами, ужасно важными, и работой, и новой книгой... И я не буду... так сильно... хотеть домой.
Дом – это ведь не то, где ты живешь. Дом – это где живет твоя мама.
* * *
Когда-то я попробовал написать о то, что такое дом. Не получилось. Получилось только небольшое стихотворение:
Я хочу себе придумать
Дом под соснами, тропинку,
И чтоб шаг там хрустнул шишкой,
Вдруг попавшей под каблук.
И серьезную сестренку,
Вдруг целующей украдкой
Незнакомого мальчишку,
И веселый в двери стук.
Я хочу себе придумать
Деревянные стропила.
И – от пола к темным балкам
Устремленные шкафы.
И чтоб с каждым переплетом
Этой армии великой
Я под старой красной лампой
Провел долгие часы.
Я хочу себе придумать,
Как с отцом гоняем мячик.
И смеемся, когда мячик
Прямо в кошку попадет.
И как учит меня мама,
И на старенькой гитары
Непослушные мне струны
Пальцы правильно кладет.
Я хочу себе придумать
Пруд, заросший берегами,
Старый камень у причала,
И в закатной полутьме
Едва слышный скрип уключин,
И как весла раздвигают
Стебли длинные кувшинок.
И девчонку на корме.
Я хочу себе придумать
Елку – чтоб ствола не видно! –
И чтоб маленький щелкунчик
Вновь седлал под ней коней.
Чтоб звезда на этой елке
Осветила мне под вечер
Мое главное созвездье -
Лица всех моих друзей.
Я хочу себе придумать
Смех вихрастого мальчишки
И веселую девчонку –
Так похожих на меня…
Я хочу себе придумать
Звездный мост над этой бездной,
И маяк – такой бывает? –
Негасимого огня.
Генеральная уборка
Слово «мечты» стало другим. И очень часто употребляемым. И очень широким, вмещающим себя что угодно.
А я его редко употребляю. О чем я мечтаю?
Сбросить десять килограммов – это не мечта, это я сделаю.
Развить и расширить свой проект. Достичь аудитории уже не в 100, а в 300, 500, 700 тысяч читателей и подписчиков. Сделаю. Трудно, с потом, но – сделаю.
Создать красивое и успешное Дело. Работать.
Написать еще одну и еще одну книгу.
Обустроить тот микромир, который мы хотим в нашей команде. Еще труднее, но мы постараемся.
Избавиться от всего лишнего, наносного, глупого, пошлого в жизни.
Не вижу повода для мечты – тут просто надо много труда, воли и усилий.
Все можно сделать. Только время не вернуть. Знаете, иногда людям задают такой вопрос: «Если бы была машина прошлого, чтобы ты написал себе в прошлом?» Хороший вопрос, но никогда не знал, что ответить. Так много хотелось бы подправить… А недавно вдруг понял. Письмо себе 20-летнему было бы коротким: «У тебя нет времени!»…
* * *
О чем же я мечтаю?
...Наводил порядок в своих вещах и наткнулся на носовой платок. Он лежит, нераспечатанный, на полке вместе с другими платками, запонками и прочей мелочевкой. Он старше почти всех своих соседей по полке.
Когда-то его подарила мне бабушка. Ей уже было под 90 и денег у нее было мало. Покупала мне на день рождения платки и носки. И вот на какой-то – 35 мне лет исполнилось или 36 – не помню – робко мне вручила, когда-то я в очередной раз забежал в середине работы домой пообедать.
Я как всегда впопыхах ответил «Спасибо, спасибо, потом!», думая о чем-то срочном, и, чуть не оттолкнув ее (я же спешу!), помчался по этим срочным делам. Я не помню, по каким. Черт, почему я не помню по каким?! И почему тогда они казались в сто раз важнее бабушки с ее платком?
… О чем же я мечтаю?
Вот о том, чтобы вернуть тот день. Чтобы остановиться в нем, оттолкнув все эти срочные дела. Чтобы тогда остаться с ней – хотя бы на этот день рождения.
Платок так и будет лежать не распечатанным. Потому что только так он сможет промокнуть и впитать все мои – настоящие – мечты до конца моей жизни. И обращаться с требованием веры и с просьбой о любви…
* * *
А на книжной полке появились маленькие вертолетик и самолетик. Их подарила мне тетя Женя. Мама друга. Наверно, лучшего – мы еще живы, поэтому еще можем успеть нагадить.
С его мамой мы мало общались. В юности, когда забегал к нему. Потом на днях рождениях и новогодьях. Это называется – «пересекались». И только в самые последние годы – мы с другом стали раза три-четыре в год ездить к его маме на плов.
Это я придумал. И друга увлек… Она думала, что мы делаем это из жалости – после ухода дяди Вити. Она была права – из жалости. Только не к ней – к себе. Из жалости, что всегда оставляли «на потом» вот это простое – приехать к маме на плов. И потеряли так много времени. Мы ехали к ней почти по Марселю Прусту – в поисках утраченного времени. Того времени, которые все сыновья всех мам мечтают вернуть – потом…
* * *
Она потрясающе готовила. У нее был очень уютный удобный дом, потому что она была гениальным инженером и умела обустроить все, что угодно. Кроме жизни без любимого человека.
Смотрел я на эту пару и думал – вот это и есть настоящая жизнь.
И повсюду в доме висели фотографии вертолетов. Потому что она была вертолетным инженером. И шутила: «Это мой четвертый сын – «Ансат».
Теперь, когда я вижу в небе вертолет – вспоминаю тетю Женю.
О чем мечтаю? О том, чтобы приехать к ней на плов. Послушать историю про дипломный проект ракетоплана. И про арифмометр «Феликс», на котором они, студенты пятидесятых-шестидесятых, считали космические полеты. Смешно, правда, смотреть и сравнивать арифмометр и современный компьютер?
Но кто-нибудь сможет объяснить мне, почему победил арифмометр? Ведь они сделали это – они летали. По-настоящему. Это они, на арифмометрах, вышли в космос.
* * *
…Всегда любил аристократов. «Это у вас от снобизма, от дворянских предков», – заметил мне кто-то. Господь с вами, причем тут предки? Аристократы труда, аристократы духа – это про другое. Это про тетю Женю. Про моих маму и отчима. Про всех, кто сумел сделать труд не повинностью, а счастьем, призванием, смыслом и молитвой.
Они прожили жизнь как в предпоследней книге Хроник Нарнии. Там у замка великанов герои нашли надпись: «Пока я живу – земля подо мной!»
Они и были великанами.
Мое время
И вдруг – пока еще робко, постепенно, из-под этих тенет начинает появляться Время. Твое Время.
Оно мягко берет тебя за руку и ведет тебя к тому, что ты хотел, но не успел, задумал, но не сделал, решился, но отложил «на потом».
Более этого, этот самый легендарный «Потом» начинает маячить хотя бы на горизонте. Мы ведь все так мечтали в нем оказаться, правда? Там же нас ждут настоящие друзья! И дело, которое с большой буквы! И новая жизнь, которая с понедельника! Да и мы сами, те, юные, двенадцати-, пятнадцати-, двадцатилетние, убежали куда-то в этот «Потом», спрятались там и ждем самих себя, гадая – дойдет, не дойдет, свидимся ли еще хоть раз, встретимся ли?
Мы встретимся, обязательно встретимся.
Но, видимо, для этого необходимое условие – сделать то, что мы так твердо знали в детстве, а потом забыли: встал поутру, умылся, привел себя в порядок – и сразу же приведи в порядок свою планету.
* * *
Не обижайтесь на дураков и суету. Не пытайтесь идти с ними. Не кричите на них и не воюйте с ними. Просто, однажды встав поутру, тихо притворите за ними дверь и выдохните: эти гости из вашей жизни ушли, теперь можно приводить в порядок свою планету.
Не всегда получается. У меня – часто не получалось. Не хватало мудрости момента.
Друг как-то (риторически, наверное) спросил: «Почему именно старики и дети бывают так мудры?»
Это как раз просто. Только старики и дети живут настоящим.
Куда упадет дерево
– А дальше что? – спросил мальчик.
А дальше – Гилберт Кит Честертон:
«…К нему подскочил Баркер с мечом в руке, дрожа от возбужденья.
– Ну как, милорд, – крикнул он, – велик ли нынче Ноттинг-Хилл?
Уэйн улыбнулся; темнота сгущалась.
– Вот его границы, – сказал он, и меч его описал серебряный полукруг…
…Толпа снова тяжко надвинулась на него; сражаться в темноте возможности не было. А он опять ухватился за дуб, на этот раз просунув руку в дупло, как бы цепляясь за самое нутро дерева. Толпа налегла на него, но оторвать его от дуба не смогла. Тишина стояла такая, точно здесь никого не было. Потом послышался какой-то слабый звук.
– Рука у него соскользнула! – в один голос воскликнули двое.
– Много вы понимаете, – проворчал третий, ветеран прошлой войны. – Скорее кости у него переломятся.
– Да нет, это не то. Господи, пронеси! – сказал один из тех двоих.
– А чего тогда? – спросил другой.
– Дерево падает, – ответил тот.
– Если упадет дерево, то там оно и останется, куда упадет, – сказал из темноты голос Уэйна, и была в нем, как всегда, заманчиво-бредовая жуть, и звучал он издалека, из былого или из будущего, но уж никак не из настоящего.
– Если дерево упадет, там оно и останется, – сказал он. – Этот стих Екклезиаста считается мрачным; а я на него не нарадуюсь. Это апофеоз верности, и я остаюсь верен себе, срастаясь и сживаясь с тем, что стало моим. Да, пусть упадет, но, упавши, пребудет навечно. Глупы те, кто разъезжает по миру, пожирая глазами царства земные, либеральные и рассудительные космополиты, поддавшиеся дешевому искушению, презрительно отвергнутому Христом. Нет, я предпочел мудрость истинную, мудрость ребенка, который выходит в сад и выбирает дерево себе во владение: и корни дерева нисходят в ад, а ветви протягиваются к звездам. Я радуюсь, как влюбленный, для которого в мире нет ничего, кроме возлюбленной, как дикарь, которому, кроме своего идола, ничего на свете не надо. И мне ничего не надо, кроме моего Ноттинг-Хилла: здесь он, мой город, здесь и останется, куда упадет дерево»…
* * *
Не уходите – мне ведь не хватит
Тысячи фото – на вас наглядеться,
Тысяч портретов, архивов, музеев,
Мраморных досок и памяти детства.
Мне недостаточно запаха книжек,
Вами написанных – вам посвященных.
Ваши уходы – и небо все ниже,
Словно меня – снова стало чуть меньше.
Память воды – но никто не напьется.
Радуги память – всего лишь мерцанье.
Снова я вздрогну, когда вдруг прервется
Где-то на свете – ваше дыханье.
Лгут, будто время всегда всё залечит.
Просто уходы – сливаются вместе.
Просто «вас нет» – превращается в вечность.
Время теперь – не наградой, а местью.
Помните – сразу, прощайтесь – при жизни.
Если прощения – тотчас просите.
Близким – стихи посвящайте, не тризны.
И – если любите – не уходите.
📚Новая книга Яна Арта «Клякса в небе и фифти-фифти»: https://finarty.ru/shop/s/185
Автор: Ян Арт
Смотреть канал Finversia YouTube