Я смотрела на экран телефона и видела, как тётя Валентина поправляет причёску. Движение такое знакомое — точно так же она делала, когда объявляла мне в детстве, что мороженое я сегодня не получу. За тем же кухонным столом, только стол теперь покрыт другой клеёнкой.
— Валя, но я только закончила ремонт в спальне... И вообще, у меня планы.
— Планы! — фыркнула тётя. — У всех планы. А у бабушки последнее лето может быть.
Последние десять лет были у бабы Зины "последними". Тётя произнесла это с таким нажимом, словно я сама не навещала бабушку каждый месяц, не возила ей лекарства и не слушала истории про соседку Нину, укравшую полкило смородины с куста.
Я закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Три месяца назад, когда прочитали папино завещание, тётя не смотрела мне в глаза. Сейчас, кажется, она уже придумала, как восстановить справедливость.
На даче, в ящике комода, до сих пор лежала моя футболка с концерта Земфиры, который мы с папой посетили за год до его смерти. Он тогда сказал: "Наташка, никогда не позволяй решать за себя. Даже мне". И вот теперь это единственное место, где я чувствовала связь с ним, превращалось в очередную семейную базу отдыха.
— На две недели, — сказала я, глядя не на тётю, а на прислонённую к стене недописанную статью для журнала. — Максимум на две недели.
— Ой, не начинай, — тётя махнула рукой с зажатой в ней чайной ложкой. — Посмотрим на месте. Зине свежий воздух нужен. А чего ты там одна делаешь? Пишешь свои... как их?
— Статьи. Работаю.
Я сжала зубы и почувствовала знакомое покалывание в висках. Два месяца назад оно закончилось больничным на неделю.
— Работу и в городе делать можно, — отрезала тётя. — Не царское это дело — грядки полоть.
В окно ударила первая капля начинающегося дождя. Я встала и закрыла форточку. Рука дрогнула на защёлке.
— Валя, я серьёзно. Две недели.
— Всё, не могу говорить, — быстро ответила тётя, бросив взгляд куда-то в сторону. — Бабушка идёт, не хочу её волновать твоими капризами. Встречай в субботу, поезд в 11:40.
Экран погас. Я медленно опустилась на подоконник. По стеклу стекали капли, сливаясь в неровные дорожки. Папина яблоня в саду, та самая, которую он спас от вырубки много лет назад, еле заметно качала ветвями под усиливающимся дождём.
Электричка подъехала ровно в 11:40. Я стояла на перроне, пересчитывая вагоны и надеясь, что всё это — какая-то ошибка, и никто не выйдет. Но тётя Валя появилась в дверях третьего вагона, держа за руку бабушку. Следом семенил растрёпанный джек-рассел на поводке.
— Наташенька! — Бабушка раскрыла объятия, и я машинально шагнула к ней. От неё пахло валидолом и старыми духами "Красная Москва".
— Помоги с сумками, — скомандовала тётя вместо приветствия.
Я молча взялась за огромный чемодан на колёсиках. Сумок было три. "Две недели, — повторяла я про себя. — Всего две недели". Но чемоданов было явно больше, чем на две недели.
Дорога до дачи заняла полчаса. Бабушка всё охала, глядя в окно маршрутки:
— Как тут всё изменилось! А помнишь, Валя, как мы с Витей приезжали сюда? Он ещё яблоню посадил прямо под окнами.
— Помню, мама, — механически отозвалась тётя. — Только толку от той яблони — одни проблемы. Тень на огород бросает.
Я вцепилась в поручень, но промолчала. В висках снова начало покалывать. Ещё не время.
Когда мы вошли во двор, тётин чемодан застрял в только что покрашенной калитке. Свежая краска треснула, оставив белую полосу на тёмном боку чемодана.
— Куда ж ты так узко сделала? — возмутилась тётя, толкая калитку сильнее. — Ты б ещё забором обнесла от родных!
Я открыла рот для ответа, но тут же закрыла. "Дыши глубже", — сказал бы отец. Он всегда умел гасить эти перепалки.
Уже через час после их приезда дача перестала быть моей. Шаг за шагом, деталь за деталью. Бабушкина подушка на моём кресле. Тётины чашки на кухонной полке — впереди моих. Собачья миска посреди прихожей.
Тётя нашла мои дневники в комоде и выставила их на стол:
— Это что за хлам? Нужно освободить место для бабушкиных вещей.
— Это не хлам, — тихо ответила я, забирая тетради. — Это мои записи.
— Так выброси их или увези в город! — махнула рукой тётя. — Когда на даче — надо дачными делами заниматься, а не писульками.
Мне вдруг показалось, что тётя нарочно называет мою работу "писульками". Как будто не знает, что я редактор в журнале, что мои статьи печатают. Как будто я всё та же маленькая девочка, которая пишет каракули в тетрадке.
Собака, которую звали Тобик, тем временем обнаружила свежевскопанную клумбу и с энтузиазмом принялась рыть яму возле молодых петуний.
— Тобик, нельзя! — Я бросилась к нему.
— Не кричи на собаку, — тут же одёрнула меня бабушка. — Он просто осваивается. Привыкает.
— К моим петуниям?
— Общим петуниям, — поправила тётя, выглядывая из окна. — Всё тут общее. Семейное.
Вечером я сидела на веранде, пытаясь работать над статьей. Буквы расплывались перед глазами. Дедлайн был через три дня, а я не написала и половины. За стеной тётя громко говорила по телефону:
— Да, Людочка, приезжай завтра! Отличная дача, места всем хватит. Заодно поможешь нам с клубникой.
"Моей клубникой", — мысленно поправила я, закрывая ноутбук.
Возвращаясь в дом, я застыла на пороге. У яблони стоял садовый стул, а на нём лежала пила. Новая, блестящая, с ярко-красной ручкой.
— Что это? — спросила я, входя в кухню, где тётя раскладывала по тарелкам ужин.
— А, это? — она мельком глянула в окно. — Я Петровича попросила завтра заглянуть. Яблоню эту наконец спилим — только место занимает. А на том месте беседку поставим, я уже и материалы присмотрела.
Я почувствовала, как немеют кончики пальцев. Как будто меня саму собирались спилить.
Утром меня разбудил лай Тобика. Я спустилась и увидела во дворе грузного мужчину в рабочей одежде. Тот самый Петрович. Он осматривал яблоню, постукивая по стволу костяшками пальцев.
— Здоровое дерево, — сказал он, не оборачиваясь. — Жалко рубить.
— И не надо, — ответила я, подходя ближе.
Тётя выскочила из дома, на ходу вытирая руки о передник:
— Как это не надо? Мы же договорились!
— Я не договаривалась.
Мой голос прозвучал так твёрдо, что я сама удивилась. Вчера, обнаружив пилу, я полночи не могла заснуть. Перечитывала старые дневники, те, что тётя хотела выбросить. Там была запись, сделанная отцовской ручкой на полях: "Не бойся быть неудобной. Неудобной быть труднее, зато легче жить с собой".
— Наташа, — тётя понизила голос, отводя меня в сторону. Её пальцы впились в мой локоть. — Ты же понимаешь, что эта яблоня только мешает? От неё тень, урожая никакого, только листву потом убирать.
— Это папина яблоня, — тихо сказала я. — Он посадил её в год моего рождения.
— Деревья не живут вечно, — парировала тётя. — И вообще, ты здесь бываешь от силы пару недель в году. А нам с мамой всё лето тут жить.
Я почувствовала, как что-то оборвалось внутри. Может, это была струна моего вечного терпения.
— Вы здесь не всё лето будете жить, — сказала я, глядя прямо в глаза тёте. — Две недели, мы договаривались.
Тётя фыркнула:
— Какие две недели! Мама уже настроилась до сентября. У неё лекарства с собой на месяц вперёд. Да и вообще, что тебе стоит? Ты же в своей квартире живёшь, работу свою делаешь. А мы старые уже, нам отдых нужен.
— Петрович, — я повернулась к мужчине, который переминался с ноги на ногу, явно чувствуя себя неловко, — спасибо, что пришли, но яблоню мы рубить не будем.
— Как это не будем?! — взорвалась тётя. — Я уже деньги на беседку отложила! Петрович, не слушай её, приступай.
— Валя, — я повернулась к тёте, ладони похолодели, но голос оставался спокойным, — эта дача моя. По документам. И это дерево — тоже.
Мы стояли друг напротив друга, как в дуэльной сцене из вестерна. Тобик мелькал между нами, не понимая, что происходит. С веранды за нами наблюдала бабушка. Она застыла там, маленькая и сгорбленная, опираясь на перила.
— Значит, так, — тётя побагровела. — Вот оно как. Отцова дочка. Всё себе забрала, а теперь ещё и командовать будешь?
— Я не командую. Я просто защищаю то, что мне дорого.
Ветер качнул ветки яблони, и один из ранних, ещё зелёных плодов упал между нами.
Из дома на звук спора медленно спустилась бабушка. С каждой ступенькой она постукивала палкой, будто отсчитывая время.
— Из-за чего шум? — спросила она, оглядывая нас.
— Из-за яблони, мама, — тётя всплеснула руками. — Наташа не даёт её спилить.
Бабушка подошла к дереву и положила морщинистую ладонь на ствол. Молчала долго, потом повернулась к нам. Я вдруг заметила, как она похожа на отца — те же глаза, тот же упрямый изгиб губ.
— Эту яблоню Витя посадил, когда Наташа родилась. Сказал — вместе расти будут.
Мы с тётей замерли. Бабушка перевела взгляд на меня, потом на яблоню.
— Не всё в этом доме принадлежит вам двоим, — сказала она неожиданно твёрдо. — Есть вещи, которые принадлежат памяти.
Тобик подбежал к бабушке и ткнулся носом в её ладонь.
Тётя дёрнула плечом, явно не ожидая такой реакции от матери:
— Мама, но мы же хотели беседку...
— Беседку можно и в другом месте поставить, — отрезала бабушка. — А память не передвинешь.
Она достала из кармана кофты потрёпанный конверт и протянула его мне:
— Вот, хотела потом отдать, но, видно, сейчас самое время.
В конверте было письмо от отца, адресованное тёте. Недописанное. "Валя, прости меня за..." — обрывалась строчка.
— Он хотел помириться перед уходом, — тихо сказала бабушка. — Не успел.
Тётя смотрела на письмо, и я видела, как дрогнули её губы. Впервые за всё это время она выглядела не сердитой, а просто очень уставшей.
Если понравилось, поставьте 👍 И подпишитесь!