В канун 80-летия Победы в Великой Отечественной войне предлагаю ознакомиться с фрагментами воспоминаний полковника Миндлина В.А., командира 11-го отдельного гвардейского тяжёлого танкового полка о боях в городе Берлин.
"Если бы не дым и не пылевые вихри, то прямые, как стрелы, улицы, по которым наступает полк, просматривались бы на всю длину. Но все равно я отчетливо вижу панораму боя на Гнейзенау-штрассе. Наши «ИСы» как будто плывут в спрессованном, сиреневом мареве! Их массивные, приземистые силуэты размыты, как на картинах импрессионистов, они чуть покачиваются: вперед-назад, вперед-назад! Серебряными бликами посверкивают гусеничные траки.
Танки взаимодействуют огнем попарно, а пары — между собой. Два тяжелых танка «ИС» — это взвод, он простреливает всю улицу: один танк — правую ее сторону, другой — левую. И наступает такая пара уступом, друг за другом, — по обеим сторонам улицы. Другая пара двигается за первой и поддерживает ее огнем. Это и есть «елочка».
Я вижу, как танк, идущий впереди, делает остановку. Длинный хобот его пушки быстро разворачивается: он увидел цель в глубине квартала, я эту цель еще не вижу. Красноватое, короткое пламя вырывается из среза дульного тормоза. Раздается хлесткий звук выстрела, многотонный корпус машины слегка подпрыгивает и, окутавшись серо-бурым пылевым облаком, устремляется вперед — к следующему огневому рубежу. Когда, присев на балансирах, танк срывается вперед, в самом его броске чувствуется неукротимая, злая ярость. От резких движений сорокашеститонной машины содрогаются и земля и стены домов, видно, как из-под гусениц брызжут сухие, длинные искры.
Для тяжелого танка остановка должна длиться не более двенадцати секунд: умелому наводчику этого хватает, чтобы произвести прицельный выстрел. Далее механик-водитель по команде должен сделать короткий рывок вперед с быстрым отворотом машины в сторону; этот маленький маневр необходим, чтобы вывести танк из поля зрения прицела противника. За время рывка командир должен выбрать новую цель, указать ее наводчику, а заряжающий — перезарядить пушку бронебойным или осколочно-фугасным снарядом, в зависимости от характера цели. Он же перезаряжает спаренный пулемет танка.
На этот раз танк после выстрела чуть-чуть помешкал, всего на секунду. Вижу, как на третьем этаже дома в темном провале окна вспыхнул хвост багрового пламени, на фоне освещенной стены на миг проявился силуэт солдата в немецкой каске. Это выстрелил немецкий истребитель танков — «фаустник». Секунда промедления — и фашист сделал свое: «фауст» полетел в танк, идущий в первой «ветви» боевой «елочки».
По башенному номеру определяю: машина командира взвода старшего лейтенанта Бокова. За его взводом двигается танк командира роты старшего лейтенанта Гатиятулина, а за ним — вторая «елочка».
Боков ведёт бой с танком противника или самоходкой. По собственному опыту знаю, что в таком случае все внимание экипажа занято, и танкисты не имеют никакой возможности отвлекаться на другое.
Выстрел немецкого истребителя по танку Бокова не остался незамеченным. Из машин, двигавшихся по противоположной стороне улицы, по окнам ударили два крупнокалиберных пулемета. Послышались команды сержантов, и к дому метнулись юркие фигурки автоматчиков.
Все произошло так стремительно, что граната фауст-патрона еще не успела достичь танка. «Фауст» летит медленно, его хорошо видно. Было ясно, что стрелял опытный истребитель: огненная траектория гранаты вот-вот должна была пересечься с корпусом танка.
Тупое рыльце гранаты ударилось в правую сторону борта танка, и словно короткий раскат грома рванул. Танк, как живой, вздрогнул и остановился... Но он цел, не взорвался: значит, взрыв не поразил боеукладку. Тут же из глубины квартала выдвинулась самоходка, с которой Боков вел бой! Это — «Ягд-пантера», узнаю ее и сквозь облако пыли по хищному абрису пятнистого, кирпичного приземистого корпуса. «Ягд-пантера» остановилась, от ее рубки, как шаровая молния, отскакивает яркая вспышка и летит в танк Бокова.
Болванка! Она ударила в правый угол лобовой брони, высекла сверкающий сноп искр и, выписывая трассером огненные вензеля, с пронзительным журчаньем рикошетирует вверх.
В то же мгновенье с левой стороны улицы, «ИС» с башенным номером командира роты, резко разворачивается вправо, коротким броском вырывается вперед подбитого танка Бокова и, прикрыв его корпусом, вступает в бой с самоходкой противника. Такой бой с полным основанием можно назвать танковой дуэлью. Самоходка с места делает два выстрела, но трассы ее снарядов ввинчиваются в воздух выше нашего танка и уносятся вдоль улицы. Промазала!
Огонь из других танков помешал фашистскому наводчику хорошо прицелиться. Ага! Мандраж?
Зато наводчик нашего танка не растерялся: его снаряд угодил прямо в маску вражеского орудия, и «Ягд-пантера» как бы нехотя попятилась за укрытие. Неужели ее упустят? Но уже слышу в наушниках голос Гатиятулина и почти сразу вижу, что из второй «елочки» выдвинулся танк лейтенанта Смирнова, на ходу его пушка развернулась на правый борт, почти перпендикулярно корпусу. И как только «ИС» остановился, просверкал выстрел. Из-за обломков дома, куда уползла «Ягд-пантера», выскочил вверх солнечно-яркий клубок огня. Взрыв! Доконали! Высоко поднимаются белые клубы дыма, сквозь дым прорываются острые языки пламени. Затем от глухих взрывов содрогается воздух. Приятно слышать этот характерный грохот рвущихся в «Ягд-пантере» боеприпасов!
То, что произошло с машиной Бокова, было типично для танковых боев во время штурма Берлина.
Хорошо еще, что взрыв фауст-патрона не поразил ни боеукладку, ни баки с горючим, и танк, хоть и был поврежден, не взорвался. Экипаж пострадал: это видно уже из того, что танк вдруг остановился. Неподвижно замерла пушка, экипаж не отвечает на огонь противника. Значит, ранены, или убиты...
Двигатель, правда, не заглох; синеватые клубы отработанного газа выталкиваются из выхлопных труб за кормой. Да, у башни, в том месте, куда ударил «фауст», тоненькой, безобидно-папиросной струйкой закручивается спиралька дыма.
Броневой тягач — тот же танк, только без боевой башни. Вместо нее сварена из брони рубка.
Странно он выглядит. Танк без башни, что человек без головы. Словно огромный черный жук подлетает он к подбитому боевому танку. Механик-водитель останавливает машину так резко, что многотонный ее корпус как бы приседает.
Первым спрыгивает капитан Кузнецов. За ним, словно горох, сыплются ремонтники. Узнаю зампотеха роты старшего техника-лейтенанта Березина и механика-регулировщика старшину Мелихова. Перекинув автоматы за спину, ремонтники бросаются к буксирному тросу: под огнем снять его тоже непросто!
Березин вскочил на броню подбитого танка и застучал по командирскому люку прикладом автомата. Спустя минуту крышка люка пружинно отскочила от брони, и в просвете показалось черное лицо в опаленном танкошлеме. Я узнал Бокова.
Крышка откинулась до вертикального положения, и в башню протиснулся Мелихов: по всей видимости, люди в экипаже танка ранены и бессильны что-либо сделать сами.
Через некоторое время танк дернулся вперед, потом назад. Зарычали шестерни передач, мотор несколько раз с надрывом взревел и заглох...
Экипаж из танка не выходит. Люк заряжающего не открылся. Еще раз из левого люка выглядывает черное лицо командира танка, он что-то кричит капитану Кузнецову. Ремонтники успели набросить трос на буксирные крюки и побежали назад за бронетягач. Одного из них товарищи тянули на руках, его зацепила пуля или задело осколком мины.
Все танки роты вели бой, помочь машине Бокова не могли. Десантники старались оттеснить фашистских истребителей подальше от подбитого танка. Это помогало: вот уже несколько «фаустов» ударили в мостовую, не долетев до танка; дальность полета этой гранаты не более ста пятидесяти метров. Зато сильно досаждали немецкие автоматчики, стреляя из окон домов.
Наконец повернулась башня подбитого танка. Спаренный пулемет Бокова начал полосовать по окнам. Затарахтел и курсовой пулемет, пули полетели над самой землей. До немцев было не более двухсот метров...
Зарычал тягач, потащил «ИС» из боя. Танк, прицепленный тросами за корму, катился за бронетягачом и огрызался, прикрывая себя и ремонтную бригаду огнем пулеметов.
Автоматчик из взвода Муратова приводит двух пленных танкистов. Оба унтер-офицеры, в коротеньких чёрных курточках, в брюках навыпуск. На малиновых петличках — серебряные черепа: эмблема танковых войск вермахта. Молодые, рослые парни из экипажа сгоревшей «Ягд-пантеры»; им удалось выскочить.
— Какая часть? — спрашиваю по-немецки.
— Самоходная бригада, господин офицер!
— Какие самоходки? Где находятся в обороне?
— Про всю бригаду не знаем. Наша рота имеет самоходки «Ягд-пантера», вот такие! — Немец показывает на горящую машину.
— Я видел еще самоходки «Ягд-тигр», — добавляет второй унтер-офицер, и глаза его умоляюще смотрят на меня.
— Может быть, «Фердинанд»? — переспрашиваю немца; с «Ягд-тиграми» нам встречаться не приходилось.
— Нет, не «Фердинанд»! «Ягд-тигр», «Ягд-тигр»! (немец говорит «тигер»). У него пушка калибра 128 миллиметров! И еще пулемет! Они за Ландвер-каналом. — Он показывает рукой на север. — Там сектор «Зет»! Центр!
Разговорчивые стали немцы: не успеешь задать вопрос, тут же отвечают, перебивают друг друга. Невольно вспоминаю немцев начала войны: из них выжать слово было тяжело-тяжело... Теперь-то другое дело.
Картинка для атмосферы.
Фриц
Улицу перегородил широкий барьер, сложенный из неошкуренных сосновых бревен на высоту четыре-пять метров. Кое-где бревна были разворочены взрывами снарядов. В этих местах торчали янтарные щепки, оттуда просыпался на мостовую песок.
У основания баррикады жуками возились два бронетягача, пытались растащить и разбить бревна. Вокруг тягачей и саперов рвались мины. Осколки хлопали по броне.
Не первую баррикаду встречаем в Берлине, но такой мощной еще не было! Хотя устройство их типовое.
Представьте две высокие бревенчатые стены, установленные поперек улицы в шести метрах одна от другой, пространство между ними забучено камнем и мешками песка. Посредине баррикады устроен узкий проход, рассчитанный на одну автомашину, как правило, перекрытый при нашем подходе громадными металлическими ежами из рельсов и заваленный тоже камнем, мешками.
Баррикады прикрывали самые важные участки обороны и были надежно прикрыты артиллерийским и пулеметным огнем. На некотором удалении от баррикады на уровне полуметра над мостовой были установлены хорошо замаскированные танковые башни, обычно от «Пантер». Они простреливали всю баррикаду, держали под боем проход, а поразить их было очень трудно.
Минометный обстрел и огонь пулеметов все не давали саперам работать, и тягачи пока не смогли даже ежи растащить.
— Пробовали снарядами, — угрюмо проговорил Липаткин. — Ничего!
Надо таранить. А бронетягачи легковаты. Один уже от удара повредил трансмиссию. Нет, тут без «Фрица» не обойтись.
— Хорошо, Юра, — приказал я адъютанту, — давай сюда «Фрица».
Из-за угла, дымя выхлопами, выползала пятнистая туша немецкой самоходки. На её бортах большими русскими буквами написано «ФРИЦ» и нарисованы наши звезды. Вместо пушки торчал обрубок. Вид «Фердинанда» без длинной пушки был какой-то жалкий.
Это еще в начале боев за Берлин, в районе Трептов, мы захватили у немцев исправную самоходку. Хотели ее сжечь. Но механик-водитель старший техник-лейтенант Вася Одерихин вдруг предложил:
— Пусть этот Фриц поработает на нас! Пушку у него оторвать, пускай баррикады растаскивает. Все же 70 тонн...
— А где ваш «ИС», Одерихин?
— Подбили... Через сутки будет готов. Разрешите, попробую?
И Одерихин полез в «Фердинанд».
Потом саперы «укоротили» орудийный ствол, и начал «Фердинанд» стаскивать баррикады, проламывать, где требовалось, стены домов. Весил он 67 тонн, броня надежная... А управлял им пока Вася Одерихин.
— Ну-ка, Вася, — я показал на проход в баррикаде, — попробуй пробить! Как думаешь?
— Будет сделано. Он у меня молодец! Правда, Фриц? — Одерихин хлопнул самоходку по броне.
— Ну, пошли! Спустя минуту его голова появилась снова.
— Разойдитесь все. Я сдам назад для разгону.
«Фриц» заурчал, попятился. Потом остановился и вот — рванулся баррикаду. Раздался сильный удар, посыпались щепки, заскрежетали раздавливаемые ежи, поднялось облако пыли... И снова разгон — удар, разгон — удар. После четвертого таранного удара «Фриц» пробил в баррикаде брешь на месте прохода. На той стороне баррикады послышались крики, команды немцев, захаркали счетверенные «Эрликоны», загавкали минометы.
Как только «Фриц» выполз назад, в пролом бросились автоматчики, а за ними танки капитана Липаткина. Скоро бой грохотал уже позади баррикады.
Противокумулятивные экраны
Заместитель по технической части подполковник Макаров закончил доклад о состоянии боевых и колесных машин полка. Данные неутешительные: ни в одной операции раньше мы за такой короткий срок не понесли таких серьезных потерь, как в Берлине. За десять дней, начиная от прорыва обороны противника на Зееловских высотах, полк потерял четыре тяжелых танка «ИС», причем погибли и их экипажи, два бронетранспортера и много другой техники и вооружения. А с 22 апреля, то есть с тех пор, как мы втянулись в уличные бои, все без исключения танки были подбиты или получили боевые повреждения не менее чем по два-три раза! Только старания наших ремонтников и самих экипажей позволяли сравнительно быстро возвращать машины в строй.
Есть два вопроса, сказал я Макарову, на которые ему надо обратить особое внимание. Первое: я заметил, что на некоторых танках повреждены или помяты противокумулятивные экраны.
— Вы обратили на это внимание? — спросил я Макарова.
— Честно говоря, нет! Ремонтникам хватает работы и без этих экранов...
— Вот поэтому и хватает работы, что экраны неисправные. Прошу принять и внушить всем ремонтникам и экипажам: наличие противокумулятивных экранов резко повышает живучесть боевых машин и экипажей.
— Эти жестянки-то?! Только вид портят...
— Вид они портят, верно. Но в каких местах «фаусты» прожгли броню танков? Там, где или экрана нет или он прогнут до самой брони!.. Люди не всегда понимают это!
— А может быть, по этому поводу выпустить «боевой листок»? — вступил в разговор агитатор полка капитан Волков.
— Это бы хорошо! Еще раз надо всем разъяснить: «фауст-панцер» — граната кумулятивная. В ней использован эффект концентрации взрывной волны в узкий пучок и фокусировки этого пучка в одной точке, кумулятивный и, значит, собранный. Взрыв так рассчитан, что пробивает и прожигает броню, когда «фауст» ударяется о ее поверхность. А экраном мы удаляем фокус взрыва на два-три сантиметра от брони. Таким образом, «расфокусируем» взрыв. И он лишь оплавит броню.
— «Засос ведьмы»?
— Вот именно. А вы говорите — «жестянка»... Вот все это надо как следует объяснить людям. К вечеру «боевой листок» должен быть во всех ротах. И еще: попросите людей дать предложения, как лучше оберегать экраны. Пусть на обороте «боевых листков» пишут и чертят. У солдат смекалка работает!
Вот стоит машина с наглухо задраенными люками, из нее сквозь броню слышен визг вращающегося умформера радиостанции. Но экипаж молчит... Не отзывается ни на стук, ни по радио. В башне — маленькая, диаметром с копейку, оплавленная дырочка, мизинец не пройдет. А это — «фауст», его работа! Экран в этом месте сорван, концентрированный взрыв ударил по броне...
Синеватыми огоньками брызжет сварка: только так можно вскрыть задраенный изнутри люк. Из башни достаем четырех погибших танкистов. Молодые, еще недавно веселые, сильные парни. Им бы жить да жить.
Кумулятивная граната прожгла сталь брони, огненным вихрем ворвалась в машину. Брызги расплавленной стали поразили всех насмерть... Не затронуты ни боеукладка, ни баки с горючим, ни механизмы. Погибли лишь люди, и вот как будто в последнем строю лежат они, танкисты, у гусеницы своей боевой машины. Блестят не успевшие заржаветь подковки на их каблуках...
А танк — живой — стоит посреди улицы, низко к мостовой опустив пушку, как бы скорбя по погибшему экипажу.
Заместитель командира роты старший техник-лейтенант Матюшкин садится в машину, заводит мотор, пробует механизмы управления — все нормально, все работает, танк послушен, он движется и разворачивается, исправно его оружие, радиостанция. Хоть сейчас в бой!
А людей уже нет.
Флактурм
Командира роты «ИС» капитана Позднякова я нашел на чердаке огромного дома. Отсюда с высоты все было видно дальше и шире, здесь легче дышалось и обдувал свежий воздух, без пыли.
Танки Позднякова вели огонь по железобетонному сооружению, похожему на башню старинного замка, только без зубцов. С такими «бункерами», как называли их немцы, мы уже сталкивались в Берлине, но удавалось их обходить, или с ходу разрушать. Этот был более капитальный, а высотой с четырехэтажный дом, и он прикрывал все подходы к Анхальтскому и Потсдамскому вокзалам, не давая нам продвигаться вперед.
Когда-то эти бункеры предназначались для противовоздушной обороты Берлина: на их плоские крыши ставили батареи 128-миллиметровых зенитных орудий.
Теперь их приспособили и к наземной обороне: амбразуры, прорезанные в стенах на разной высоте, исторгали мощный, многоярусный поток огня, в основном из крупнокалиберных пулеметов, пули которых легко пробивали стальную обшивку наших бронетранспортеров и легких броневиков. А с крыш бункеров зенитные орудия простреливали берлинские улицы на всю длину, сами оставаясь недосягаемыми для огня наших танков. Стены же бункеров — толщиной не менее полутора метров — снаряд нашей танковой пушки не пробивал. Только залповый огонь нескольких тяжелых танков, направленный в одну точку, мог проломить стену бункера.
У Позднякова на чердаке пахло пылью и махорочным дымом. Капитан сидел у слухового окна, рядом на балке была пристроена коробка телефонного аппарата, и от нее непосредственно к танкам опускались алые ниточки трофейного телефонного кабеля. Сдвинув на затылок танкошлем, прижав к уху массивную микротелефонную трубку, Поздняков корректировал огонь своих танков. Лицо его было бледно, измучено, темные глаза блестели.
Из слухового окна был виден скругленный угол фасада Анхальтского вокзала, наверху которого раскинул крылья хищный фашистский орел. Орел, растянутый в ширину, казался плоским, его головка с кровожадное изогнутым клювом была повернута к нам, в когтистых лапах зажата свастика. Со своей высоты орел, казалось, высматривал наши танки, и вот-вот взмахнет крыльями, бросится на атакующих...
К вокзалу надо прорваться, преодолев наземную оборону, а тут преграждает подходы мощная крепость-бункер, и до нее всего метров триста. На крыше бункера суетятся у пушек расчеты, бинокль позволяет рассмотреть и красные лица солдат, и расстегнутые воротники их кителей с малиновыми петлицами «Флакк-артиллери» — то есть зенитной артиллерии, и поблескивающие на петлицах знаки различия. У своих мощных орудий немцы пока еще действуют спокойно и сноровисто.
— Ловко придумали, черти! — сквозь зубы говорит ротный. — С земли не достанешь, они же в мертвом пространстве. И пробить эту стену не можем, сколько снарядов уже сожгли. Вот бы бетонобойными!..
— Какие еще бетонобойные?! Снимай с машин «ДШК» и давай их сюда, на чердак!
— О! Идея!
Крупнокалиберные пулеметы «ДШК» были на каждом танке. Установленные на вращающейся турели над люком командира танка, они в основном были предназначены для стрельбы по самолетам. В поле все было нормально: ствол «ДШК» торчал над башенкой, и, чтобы открыть огонь, командиру достаточно было поднять крышку люка и встать на сиденье в башне. Но здесь, в Берлине, «ДШК» цеплялись за все провода, особенно — трамвайные. Смотришь, идет по улице танк, тянет за собой плети сорванных проводов... Пришлось снимать пулеметы сверху и приторочивать к специальным кронштейнам сбоку башни.
— Поняли меня? Спускайтесь к танкам, организуйте, чтобы подняли к нам два-три пулемета, а старшему лейтенанту Степину я передам по радио, чтобы прислал сюда парочку «дегтярей». Как только ударим с чердака по зенитчикам, вы немедленно атакуете бункер!
— Не ожидая, пока подавите зенитные расчеты?
— Не ожидая! Зенитчики развернут стволы на нас! Этим моментом и надо воспользоваться.
Сотрясая чердак, по немецким зенитчикам ударил тугой пулеметный залп. Из «ДШК» стрелять без станков непросто, но танкисты сумели приспособиться, и пулеметы заработали дружно. Наводчики, упираясь локтями и коленями в стены, быстро свели пулевые трассы в огненный клин в одну точку на крыше бункера. Ребристые стволы «ДШК» уложили прямо на подоконники слуховых окон, удерживать их при стрельбе было тяжко, стрелять приходилось только короткими очередями, и пыль поднималась страшная. Зато наши пулеметы оказались выше немецких пушек, прицеливаться было удобно и огонь был смертельный, кинжальный, будто свинцовый смерч обрушился на площадку.
Немецкие зенитчики в это время вели огонь по наземным целям, стволы орудий были направлены вниз. Сперва они не поняли, в чем дело, замерли на своих местах. Но вот прозвучали гортанные окрики офицеров. Лихорадочно завертели маховичками наводчики. Обнаружив, откуда по ним стреляют, они пытались развернуть стволы в нашу сторону, но это непросто под пулеметным огнем, и один за другим зенитчики падали.
Воспользовавшись моментом, танки рванулись вперед; с высоты чердака они походили на черных юрких жуков!
Теперь все зависело от наших пулеметов: успеют немцы развернуть зенитки и открыть огонь — нам капут... В упор расстреляют нашу чердачную «ДЗОТ». Тогда и танкам несдобровать.
И у нас и у немцев расчет сейчас на быстроту. Кто кого?!
Могучая сила — сосредоточенный огонь нескольких пулеметов в упор. Что для них триста метров! Пули проносятся шквалами, волной, и там, где прошел этот клин, ничего живого не остается.
Вижу в бинокль перекошенные лица немцев: вот здоровенный малый, подхватив снаряд, успел дослать его в пушку, и в ту же секунду пушка ударила, рявкнула. С кончика ее ствола сорвался ярко-оранжевый шар, такой аккуратный... И полетел он прямо в меня... Так мне казалось! Снаряд разорвался со страшным треском, крыша раскрылась над нашими головами, на чердаке вдруг стало светло.
Другое орудие выстрелить не успело: конус трассирующих пуль накрыл наводчика и будто оторвал его от прицела, и зенитчик, падая, резко взмахнул руками. Еще орудие и еще наводчик. Фельдфебель. Он лихорадочно крутит маховички, его лопатки под курткой шевелятся. Но вот и его настиг колючий пунктирчик, фельдфебель дернулся на сиденье и успокоился, запрокинув лицо. И руки его упали.
С крыши бункера пушки уже не стреляли. Массивные их стволы замерли, как театральная декорация на фоне полуразрушенных зданий. Одна из пушек была отмечена намалеванными на стволе шестнадцатью белыми кольцами — очевидно, по количеству сбитых самолетов. Она уткнулась в небо, словно палец мертвеца. Пулеметы, прерывисто лаявшие с нашего чердака, — он вспорот снарядами! — затихают один за другим. Можно и осмотреться.
— Все живы, хлопцы?
Все, кто был рядом со мной, уцелели. А на некотором удалении, где разорвался немецкий снаряд, лежал у разбитого ручного пулемета молоденький солдат в пятнистом маскировочном костюме. Каска, сорванная с головы, откатилась, русые волосы рассыпались, белая шея аккуратно подбрита, видимо, незадолго до этого боя парень подстригся. Белела полоска крепких молодых зубов.
Красивый был парень...
Несколько секунд я не мог ничего сказать. Потом спросил:
— А где второй номер?
— По-видимому, разорвало. А может, взрывом сбросило с чердака...
— Всем танкистам с «ДШК» — вниз! К машинам. Второй ручной пулемет пусть остается на чердаке. Кто командир расчета?
— Гвардии сержант Чорный! — отозвался хриплый голос.
— Ты, гвардии сержант, отвечаешь за эту крышу! — Я показал рукой крышу бункера.
— Чтобы ни один черт туда не проник и не открыл оттуда огонь по нашим! Понятно?
— Есть! Там еще кто-то шевелится. А ну кто стрельнет!
— За этим и смотри. Затем и остаешься! Только своих не перебей, когда выйдут на крышу.
— Ну, что вы! Все будет «зер гут».
Глаза сержанта потемнели, и крепкий подбородок выдвинулся, придав лицу упрямство и жесткость.
Три залпа из пяти танков хлобыстнули один за одним, а башне хоть бы что. Она вздрагивает, как в ознобе, но все пулеметные точки живы и продолжают косить пехоту. Лишь после четвертого залпа, когда рассеялся дым и сдуло облако пыли, в стене этой башни, в метре над землей зазияла рваная брешь! В пролом тотчас ринулись автоматчики гвардии старшего лейтенанта Ивана Степина. Теперь участь башни предрешена. Одна за другой стихали амбразуры, гасли в них пляшущие огоньки пулеметов. Сперва внизу, потом выше, выше... Только один боевой отсек — самый верхний — все еще жил. Оттуда хлестали длинные очереди крупнокалиберного пулемета, да коротко харкал МГ-42.
Степин по радио доложил: большая часть гарнизона бункера ушла под землю. Спрашивал, нужно ли их преследовать. Я приказал под землю не лезть, все равно их там не поймаешь; планов подземелья у меня не было.
Адъютант передал. Степин все понял.
— Хорошо. Спроси его Юра, почему до сих пор не подавлен верхний отсек с пулеметами?
— Отвечает: вход туда перекрыт бронированными дверями. Говорит, принимает меры.
— Передай, что я перевожу свой наблюдательный пункт на крышу бункера. Пусть пошлет автоматчика встретить нас у пролома.
Зенитные пушки на крыше башни обслуживала орудийная прислуга из состава вермахта. Зато, как выяснилось, в гарнизоне самого бункера были эсэсовцы из бригады «Лейбштандарт АГ» («Адольф Гитлер»). В каждом из этажей пулеметные амбразуры прорублены были с расчетом на круговую оборону. И возле всех амбразур стояли массивные железные столы, а на них на треногах пулеметы. На ворохах тускло поблескивавших стреляных гильз валялись убитые эсэсовцы. Не так уж их было много, но все в щегольском обмундировании и все рослые, молодые, красивые. Парни из личной охраны Гитлера.
— Что, старший лейтенант, никого живых нет? — спросил я Степина.
— Почему? Есть раненые, остальные ушли под землю. Раненых я приказал оттащить в нижний отсек, там они. Только одного еще не отцепили... Пойдемте, покажу.
На третьем этаже, в отсеке, обращенном амбразурой в сторону Белле-Аллиансе-плац, прислонившись к стене у покореженного пулемета, сидел рослый гауптштурмфюрер (капитан) СС. Он был ранен. Его почерневшие пальцы судорожно перебирали патронные гильзы.
— Вы что же оставили его одного? Наделает дел...
— Не наделает! — улыбнулся Степин. — Вы посмотрите на его левую руку! Под обшлагом!
Немец поднял руку. Мощное запястье, поросшее рыжеватой шерстью, было схвачено металлическим браслетом наручников. К стволу пулемета тянулась стальная цепочка.
— Прикован?..
Такого я еще не видал, хотя и слышал об этом, да и в газете читал.
— Яволь, господин офицер, при-ко-ван! — на ломаном русском языке ответил гауптштурмфюрер.
— Вас приковали?
— Нет... Добровольно... Каждый человек имеет слабость: он хочет жить... В нем борются два, — фашист показал два пальца, — два чувства — страх и долг. Но часто страх побеждает. И вот… — Он тряхнул зазвеневшей цепочкой.
— Степин, почему его не отцепили?
— Да никак не перерубят эту чертову цепочку!
— Ванадиевая сталь. — Немец поднял руку на уровень лица. — Очень твердая. Надо зубило... Но все равно.
— А почему спороли нарукавные нашивки СС, гауптштурмфюрер? — показал на его левый рукав, где у офицера СС бывает нашивка с названием дивизии. Вместо нее виднелась полоска невыгоревшей материи.
— Это... наказание, господин полковник. Это... незаслуженное наказание всех СС, — сказал офицер еле слышно, лицо его дернулось. — Это указание, наложенное фюрером на все СС. За то, что мы не смогли остановить русских, когда они прорвали наши позиции на Одере. Гитлер приказал: с позором спороть почетные нашивки. Он лишил нас этой привилегии.
— Всех? И высших фюреров?
— Да... — Губы эсэсовца плотно сомкнулись.
— Гауптштурмфюрер! Кто стреляет из верхнего отсека бункера? Почему не сдается?
— Это командный отсек. Дверь можно вскрыть только сваркой! Там должен быть штандартенфюрер, заместитель командующего обороной сектора «Зет».
— Ну и что?
— Он из старых борцов. Личный друг Гиммлера. — Язык офицера стал заплетаться. — Много на нем крови... Все равно смерть.
На верхнем ярусе бункера дело не клеилось: подавить пулеметы не удавалось.
— Что будем делать? А, братцы?
— У меня предложение. Только рискованное... — наконец сказал Степин и сдвинул каску на затылок.
— От крыши до верхней амбразуры всего метра два. Предлагаю спустить на веревках двоих добровольцев, на уровень амбразур. Они закидают сбоку амбразуры дымовыми шашками. Как в кирхе. Мы их прикроем огнем с крыши и подстрахуем.
.... Пайзанский и Блюм бросали шашки уже без команд. Из амбразур повалил густой дым, а сквозь него все свистели пули немцев.
— Давай гранатами! — крикнул я.
— Чи-час! — сквозь зубы пропел Блюм. Хлопцы освоили необычный способ ведения боя, приспособились к подвескам из телефонного кабеля и действовали спокойно.
— Готовы! Вместе будем кидать? — тоже сквозь зубы спросил Пайзанский.
Закувыркались вниз сорванные с гранат предохранительные кольца и скобы, защелкали запалы, точно в амбразуры полетели шарики гранат Ф-1. И где-то там, в глубине, прогремели взрывы. Пулеметы еще стреляли, но было заметно, огонь их стал малоприцельным.
— Гранатами! Огонь! — От волнения Степин привстал на колено. Еще взрыв. Из амбразур вылетели языки красноватого пламени, словно из пасти дракона.
Крупнокалиберный пулемет наконец замолк! Действовал уже только МГ-42.
В отсеке кто-то кричал: голос похож на женский.
— Вроде баба там! — удивленно воскликнул Блюм.
— Бей гранатами! Глуши их, потом разберемся!
Еще несколько гранат, и МГ-42 наконец захлебывается.
— Ну, как? — поднимает голову Пайзанский. — Кажется, пулеметам капут?
— Для надежности киньте туда, что осталось!
Внизу, на земле, немцы пошли в контратаку.
Ухают пушечные выстрелы наших танков, и снаряды, вычерчивая трассерами пологие траектории, несутся навстречу вражеским самоходкам и пехоте. С крыши наземный бой виден в непривычном ракурсе. Самоходки, к примеру, как будто стоят на месте, лишь по мелькающим бликам гусениц угадываешь их движение вперед. Рядом с ними брызжут из автоматов очередями маленькие, бегущие и, отсюда кажется, безобидные автоматчики. Бинокль приближает их искаженные криком красные лица.
— Товарищ командир! — сквозь грохот слышу голос парторга. — Откроем огонь из немецких зениток! Тут у них еще снарядов навалом. Мы же их с бункера перещелкаем, как в тире!
Предложение правильное. Ну, Тертычный, ну — молодец... Командую Степину посадить к орудиям автоматчиков, кто свободен. Но прицел исправен только на одной пушке.
— Наводить через стволы!
Через минуту заухали с бункера мощные выстрелы, заревели 128-миллиметровые пушки: «Трр-ах! Ах-ах! Гуу-гуу-гу!» Показалось, что башня под нами вот-вот опрокинется.
Для контратакующих это было громом с ясного неба.
Под прикрытием огня с крыши бункера двинулись вперед и наши «ИСы». Здорово вести пушечный огонь с такой высоты. Умно придумали немцы! Только сейчас я понял, как мы правильно сделали, обезвредив эту крепость.
Когда вражеские снаряды ударяют в стену бункера, он весь содрогается, и мы на крыше чувствуем себя не очень уютно. Но, видимо, орудиям немецких самоходок не хватает угла подъема, чтобы стрелять по самой крыше.
От прямого попадания взорвалась передняя немецкая «Ягд-пантера». Почти одновременно подожжен и «Артштурм». Бьют наши танки, стреляем с бункера мы, длинными очередями хлещут пехоту врага пулеметы Чорного и Гельфонда. Здание бункера резонирует, словно огромный контрабас. Мы уже очумели от сумасшедшего грохота.
Но вот самоходки немцев попятились и медленно уползают. За ними, словно растворилась, уползла пехота, исчезли во мгле черные фигурки солдат.
— Ушли фашисты! — Лицо Тертычного расплылось в улыбке, глаза превратились в узенькие, хитроватые щелочки. — Стрелять еще? Снаряды остались!
— Огонь, хлопцы, по Потсдамскому вокзалу, до последнего снаряда. Сделаем презент Адольфу Гитлеру.
4 мая 1945 года мы проезжали по Сарланд-штрассе. Зенитные орудия с крыши бункера были сброшены на мостовую, возле них играли берлинские мальчишки.
Мы поднялись на верхний этаж бункера. В отсеке, откуда стреляли пулеметы, висел смрад разложения. На жестком топчане лежала мертвая белокурая немка в черном мундирчике шарфюрера СС. Рядом привалился немолодой лысый офицер со знаками различия штандартенфюрера СС и золотым почетным нацистским значком. В свесившейся руке штандартенфюрера был намертво зажат «вальтер». На железных столах у закопченных амбразур стояли два пулемета с покореженными стволами.
Последний танк
Ярко-вишневая пологая трасса бронебойного снаряда, разбросав ворох искр, словно воткнулась под погон башни танка. Прямое попадание!.. Почти сразу из вентиляционных отверстий, словно желтые кинжальчики, выставились языки пламени. Удлиняясь и загибаясь кверху, они становятся ярче и ярче.
Экипаж жив: резко отброшена крышка командирского люка и из узкого отверстия протискивается танкист, а с ним вырывается столб коптящего пламени. Танкист уже по пояс высунулся из башни. Это командир танка лейтенант Смирнов, москвич, уже немолодой человек. Он без танкошлема, по лысой голове течет кровь, на фоне огня она кажется черной...
Правый люк тоже открывается, из него пытается выбраться заряжающий. А там, внутри танка, еще два человека... Заряжающему трудно, видимо, он ранен, вылез по грудь и снова проваливается в светящуюся глубину башни, потом опять появляется. Что-то его держит, не дает вывезти, может быть, зацепился за что-нибудь.
Левой рукой он прикрывает лицо, правой пытается сорвать горящий танкошлем. Танкист уже почти выбрался из башни, но вдруг поток трассирующих пуль протыкает его. Переломившись в поясе, он повис на башне, и руки словно хотят дотянуться до земли. Танкошлем упал, горят длинные волосы, пламя мерцает и жадно лижет чернеющее лицо.
Идущий уступом сзади танк старшего лейтенанта Бокова быстро вырывается вперед. Его орудие, развернутое по левому борту, стреляет с ходу, длинными очередями бьют пулеметы, огнем и корпусом своей машины Боков пытается прикрыть товарищей, дать им возможность выскочить из горящей машины, спастись. На войне, в бою каждого кто-то в какой-то момент поддержал или выручил. Нет фронтовика, который не помнит таких случаев. Молодцы Боков и его механик Геннадий Солоницын. Смело и самоотверженно, не медля секунды, бросились на помощь экипажу Смирнова.
Но помочь уже нельзя... Ураганный огонь, охватив всю машину, дошел до боеукладки и баков с горючим. Мощный столб пламени приподнял и опрокинул многотонную башню. Танк с сорванной башней охвачен коптящим, багровым пламенем...
Для нашего полка это был самый последний танк, погибший вместе со всем экипажем в Великой Отечественной войне.
Сгоревший танк
на выжженом пригорке.
Кружат над полем
черные грачи.
Тянуть на слом
в утиль
тридцатьчетверку
Идут с надрывным стоном тягачи.
Что для страны
десяток тонн металла?
Не требует бугор
благоустройства.
Я вас прошу,
чтоб вечно здесь стояла
Машина эта -
памятник геройству.
Стихи танкиста гвардии лейтенанта Иона Дегена.
В заключение
7 сентября 1945 года в Берлине состоялся парад стран победительниц во второй мировой войне.
На этом параде впервые мир увидел новые советские танки ИС-3, сразу 54 штуки из 2-й гвардейской танковой армии.
Сейчас правда появился миф об особой уязвимости бронирования "щучий нос", которое вроде бы разваливается при попадании в линию перегиба лобовой брони, как концентратора напряжений.
Тут надо учитывать, что в эту линию можно попасть разве что на полигоне и это как раз проделали израильтяне на трофейном египетском ИС-3, причем пробовали даже калибр 105-мм. Советская броня не подкачала.
А вот танки Англии на параде в Берлине
Если понравилась статья, можно скинуть денюшку автору на донаты, ссылка внизу
Бои в Берлине по воспоминаниям офицера гвардейских минометов здесь
Пишите комменты и читайте еще статьи на канале.