С 1558 г. Россия вела т.н. Ливонскую войну, к началу 1560-х значительная часть ливонских земель контролировалась русскими. 3 апреля 1563 года Иван Грозный назначил князя Андрея Курбского первым воеводой в Юрьев Ливонский, т.е сделал его фактический наместником Ливонии. В этой должности он и пребывал до своего бегства весной 1564 года.
О деятельности Курбского на посту наместника Ливонии мы располагаем крайне скудной информацией. Это очень досадное обстоятельство, поскольку, несомненно, именно в этой деятельности лежат причины его побега и возможной опалы со стороны царя.
В биографии ливонского наместника всплывает целый ряд по крайней мере странных, а то и вовсе неприглядных эпизодов. Зимой 1563 года Курбский был должен по поручению царя добиться принятия ливонским дворянством привилегии, разработанной в Москве.
По ней Россия не вмешивалась в религиозные дела, в ливонское судопроизводство, русские купцы могли беспрепятственно провозить товары через Ливонию, а рижские негоцианты получали право беспошлинной торговли во всем Русском государстве. Однако Курбский не справился с порученной миссией. Переговоры не удались. Привилегия распространения не получила.
В ливонской хронике Ниенштедта приводится свидетельство, что Курбский пытался завербовать графа фон Арца, шведского наместника в Ливонии. Арц обещал Курбскому сдать ему замок Гельмет, но был арестован шведами за измену. Русское войско под стенами замка встретили огнем. Таким образом, замысел Курбского провалился. Мало того, попадание русского отряда в ловушку могло навести русские власти на мысль о двойной игре князя.
И наконец, именно в годы своего пребывания наместником Русской Ливонии Курбский вступил в тайную переписку с Радзивиллами – литовскими магнатами. Именно эти контакты в итоге и привели князя к предательству и эмиграции.
Курбский бежал из России 30 апреля 1564 года. Он выехал из Юрьева с тремя лошадьми и 12 сумками с добром. При этом бросил сына и беременную жену, нисколько не смутившись тем, что печальная судьба несчастных родственников предателя была очевидной. С Курбским была группа спутников из числа его приближенных людей. Поздние легенды изображали поступок Курбского спонтанным: мол, роковое решение было принято им под влиянием эмоций, нахлынувших при известии об очередных репрессиях кровавого тирана Ивана Грозного. Такова легенда.
Однако обстоятельства бегства были не столь мелодраматическими. Прежде всего стоит подчеркнуть, что Курбского за границей ждали. Литовское командование заранее знало о его намерении и выслало людей для организации приема. Эмигрант и встречающие должны были пересечься в замке Вольмар. Перейдя границу, Курбский и его спутники направились к крепости Гельмет, откуда они должны были взять проводника до Вольмара.
Рядовые жители Гельмета, не знавшие о сговоре с литовским командованием, увидев русского боярина, обрадовались и решили отомстить за все беды родной Ливонии. Они арестовали предателя, ограбили его и, как пленника, повезли в замок Армус. Местное дворянство довершило дело: князя унижали, издевались над ним, сняли лисью шапку, отобрали лошадей. Когда Курбский прибыл в Вольмар, где его наконец встретили с распростертыми объятиями, он был почти разорен. Позже он судился с обидчиками, но вернул лишь часть похищенного.
Потрясение от приема было огромным. Контраст с положением юрьевского воеводы и московского боярина был разительным. Князь чувствовал, что гельметские солдаты были правы: с предателями и перебежчиками всегда обращаются неуважительно. Ливонцы издевались над ним не из-за измены русскому царю, а потому что он нарушил закон. Сам Курбский стал идейным борцом, обличителем тирана и политическим эмигрантом. В Вольмаре он сразу же потребовал бумагу и чернила и написал гневное письмо царю. Так началась знаменитая переписка между Андреем Курбским и Иваном Грозным.
В своих сочинениях Курбский пытался представить бегство как вынужденное, вызванное многочисленными притеснениями. Однако обратимся к фактам. В апреле 1563 года Курбского назначили воеводой в Юрьеве Ливонском. Некоторые исследователи считали это проявлением опалы, но царь Иван IV утверждал, что если бы Курбский был в опале, то его бы не отправили в Юрьев. Более того, царь доверял ему настолько, что Курбский фактически управлял всей завоеванной территорией Ливонии. Назначение на такую должность нельзя считать проявлением опалы.
Однако князь чувствовал себя в Юрьеве беспокойно. Это видно из его переписки с Печерским старцем Вассианом. Он чего-то боялся, и этот страх нельзя объяснить внезапным психологическим надломом. У воина, прошедшего главные войны Ивана Грозного, не могли быть настолько слабые нервы. Для страха были причины.
Сами по себе данные послания не сохранились. Но они упоминаются в документах 1590-х годов, касающихся тяжбы за волынские имения князя. В жалованной грамоте Сигизмунда на Ковельское имение также сказано, что боярин выехал по разрешению короля, известив его о намерении бежать и получив гарантии оплаты измены. В завещании Курбского от 24 апреля 1583 года говорится, что в 1564 году ему было обещано за эмиграцию богатое содержание.
Таким образом, несомненно, что по крайней мере с января 1563 года Курбский состоял в тайной переписке с литовскими панами и представителями короля. Одного этого факта было достаточно, чтобы попасть на плаху: в условиях войны русский воевода обменивается посланиями с командирами армии врага!
Тем более, как явствует из литовских грамот, речь шла о вербовке, о переходе князя на сторону неприятеля за соответствующую мзду. А это уже не критика властей в переписке с Вассианом – это реальная измена. Князь жил с этим страшным секретом почти полтора года – станешь тут параноиком.
Заслугу переманивания Курбского на службу Сигизмунду современники приписывали литовскому аристократу М. Ю. Радзивиллу. Можно считать доказанным факт переговоров князя с представителями враждебной державы, причем они длились не один месяц. И только после достижения каких-то важных соглашений воевода бежал за границу. Здесь принципиальным является вопрос: Курбский обсуждал только цену своего отъезда или же оказывал литовской стороне какие-то услуги, например, шпионского характера?
Практика склонения представителей знати соседних стран к переходу в подданство другого правителя была в Средневековье распространена довольно широко. Считалось даже, что аристократ в принципе имеет право выбирать господина по своему разумению. И, если он просто предупредит своего былого покровителя, что выбрал другого, – это не считалось изменой.
Данная практика называлась «правом отъезда». Ее следы прослеживаются уже в XII веке «отъездчиков» в XII – XIV веках было много. Право отъезда гарантировало личные права аристократов, но подрывало политические силы княжеств и земель.
Поэтому довольно рано начинаются попытки ограничения самовольства «отъездчиков». Одно из первых свидетельств этого – установление в 1368 году Новгородом Великим правила конфискации земель отъехавших бояр. К XIV веку относятся и попытки князей запретить права перехода для служилых людей, получавших свои земли за обязанность пожизненной военной службы. К XVI веку московские государи практически ликвидировали право отъезда.
Однако думается, что квалифицировать действия князя с помощью категории отъезда неправомерно. Сам Курбский никогда не акцентировал внимание на том, что он воспользовался правом отъезда. Он говорил о вынужденном бегстве от казни, от царской опалы, но не писал, что в основе его побега лежит приверженность старинной боярской привилегии выбирать себе господина по своему усмотрению. На сходство поступка Курбского с данной привилегией указывает только слово, которым современники определяли его уход в Литву: «отъехал».
Но для самого князя реализация права отъезда явно была не первостепенной. Главным для него было отстаивание принципа «права на жизнь», бегства от казни вместо того, чтобы ее смиренно принять. Отождествление некоторыми историками этого принципа с правом отъезда является искусственным.
Ограничились ли действия Курбского только достижением договоренности об эмиграции на условиях хорошего материального содержания? Доказательств каких-то более компрометирующих поступков князя нет. В качестве Нет доказательств, что Курбский, будучи в России, занимался шпионажем или участвовал в заговорах, но его поступок всё равно считается изменой. Добровольный переход на сторону врага и служба в его армии всегда были и остаются предательством — как для современников, так и для потомков. Никакие мотивы, связанные с спасением жизни, не могут оправдать такой поступок, ведь далеко не все московские перебежчики в Литву обращались против родной земли. Курбский же поступил именно так.доказательства выполнения Курбским заданий литовской разведки некоторые обращают внимание на свидетельство Литовской метрики о выезде князя. Когда последний пересек границу, обнаружилось, что он обладает огромной суммой денег: 300 золотых, 30 дукатов, 500 немецких талеров и всего 44 (!) московских рубля.
Как на Руси оценили бегство князя? В инструкциях послу в Литву Е. И. Благого от января 1580 года говорилось, что при встрече с Курбским не следует много говорить, а лишь указать: «Ты забыл Бога, православное христианство, государя, свою душу, происхождение и землю, и, преступив крестное целование, изменил». Эта же формула была повторена в наказе Г. А. Нащокину от апреля 1580 года, но с добавлением: «И с тобою, злодеем, чего доброго говорить».
Таким образом, в глазах современников предателем Курбского сделал не только сам побег, но и его последующие действия. Его поступки противоречили системе ценностей русского общества XVI века, основанной на понятиях верности и измены. Нарушение клятвы верности господину, данной на кресте, с момента принятия Русью христианства означало отречение от православия и гибель души: «Если же преступит кто, то и здесь, на земле, примет казнь, и в будущем веке казнь вечную» (Повесть временных лет под 1068 годом). Поэтому отъезд на службу Сигизмунду считался отречением от статуса русского князя. Именно в этом, как мы видим из посольских наказов, и обвинялся Курбский.
Происхождение этих денег неизвестно, но показательно, что они практически все в «иностранной валюте», что позволяет предположить – за измену боярин получил не только земельные, но и денежные пожалования. Однако ничто не мешает и другому предположению – это были трофейные деньги, награбленные князем в ливонских городах во время юрьевского воеводства.
Нет доказательств, что князь Курбский, находясь в России, занимался шпионажем или участвовал в заговорах, но его поступок всё равно расценивался как измена. Добровольный переход на сторону врага и служба в его армии всегда считались предательством – как для современников, так и для потомков. Никакие мотивы, включая спасение собственной жизни, не оправдывают такого поступка. Ведь не все московские перебежчики в Литву использовали оружие против своей родины. Курбский же стал её врагом.
Как на Руси оценили его бегство? В инструкциях послу в Литву Е. И. Благому от января 1580 года говорилось, что при встрече с Курбским нужно было избегать долгих разговоров и ограничиться фразой: «Ты забыл Бога, православное христианство, государя, свою душу, происхождение, землю и, преступив крестное целование, изменил». Это же повторялось в наказе Г. А. Нащокину от апреля 1580 года, но с добавлением: «И с тобою, злодеем, чего доброго говорить».
Таким образом, в глазах современников Курбский стал предателем не только из-за самого побега, но и из-за последующих действий. Его поступки противоречили системе ценностей русского общества XVI века, где понятия «верности» и «измены» играли ключевую роль.
Нарушение клятвы верности, данной на кресте (крестоцелование), с момента принятия христианства на Руси автоматически означало отречение от православных устоев и погубление души. В «Повести временных лет» под 1068 годом говорится: «Если же кто-то преступит клятву, то здесь, на земле, его ждёт наказание, а в будущем веке – вечная кара». Соответственно, отъезд Курбского на службу Сигизмунду воспринимался как отречение от своего статуса русского князя, в чём его и обвиняли послы.
Знал ли Иван Грозный о планах Курбского бежать? Нет, это стало для властей полной неожиданностью. Возможно, Курбский действительно находился в опале. В 1565 году в письме к польскому королю Сигизмунду Грозный утверждал: «Курбский начал совершать изменные дела, и я хотел его наказать. Узнав, что все знают о его предательстве, он бежал». Однако такая версия событий не устраивала самого Курбского, которому нужно было выглядеть гонимым.
В эмиграции князь Курбский написал, что его бегство было вынужденным. Он утверждал, что Иван Грозный преследовал его и фактически изгнал из страны: «Я был неправедно изгнан из Богоизбранной земли и теперь странствую... За что же царь наградил меня? Он заточил в тюрьму мою мать, жену и сына, а затем уморил их страданиями. Князей Ярославских, моих родственников, он казнил, разграбил наши имения. И самое страшное: он изгнал меня из любимой Родины, разлучил с дорогими друзьями!»
Эти слова наполнены трагедией. Но, если отбросить пафос, Курбский предстает в невыгодном свете. Важно отметить, что его бегство за границу не было «изгнанием». Иван Грозный не высылал людей за рубеж как форму репрессий. Дворяне бежали сами, опасаясь гонений и стремясь к лучшей жизни. Уже за границей они изображали свою измену как вынужденную меру.
Обычно такой поступок вызывал месть властей, казни и ссылки для родственников беглецов. Мать, жена и сын Курбского оказались в тюрьме именно из-за его предательства. Князь не мог не понимать, что оставляет их на верную гибель, когда перелезал через юрьевскую стену. Но он все равно не колебался, оставляя родных на произвол судьбы.
Оказавшись в эмиграции без средств к существованию, Курбский мог рассчитывать только на милость короля Сигизмунда. Эта милость не была безвозмездной. Чтобы получить право на новые земли, пожалованные королем, князь должен был участвовать в боевых действиях на стороне Литвы.
Уже в 1564 году Курбский сражался под Полоцком во главе отряда из московских перебежчиков и 200 наемников. Только после этого похода, доказав свою лояльность Литве кровью русских, он смог стать владельцем пожалованного ему Ковельского имения.
Злой Московит
По материалам: Филюшкин А.И. Андрей Курбский.