Ветер гулял по бескрайней степи, трепля гривы диких лошадей, убегавших от дыма костров. Улар прижал к груди копьё с наконечником из оленьего рога — сегодня он впервые встал в круг охотников. Вождь Торук, чьё лицо иссекли шрамы как карту былых битв, ударил ладонью по натянутой шкуре мамонта.
— Духи земли даровали нам знак! — Его голос слился с рёвом бубнов. — Сегодня мы станем тенью зверя!
Стадо мамонтов подняло тучи пыли у водопоя. Улар бежал, чувствуя, как дрожит земля под босыми ступнями. В воздухе висел рёв — не то звериный, не то человеческий. Копьё вонзилось в бок исполина, но мамонт, словно гора, обрушившаяся с небес, рванулся вперёд. Что-то горячее хлестнуло Улару по ноге. Он упал, сжимая окровавленное бедро, пока сородичи с криками преследовали раненого зверя.
Три дня он полз к реке, оставляя за собой кровавый след. Воды уносили боль, но не голод. Когда силы покинули его, Улар свалился в овраг, где даже птицы не пели. Он жевал кору, высасывал сок из стеблей, пока однажды не нашёл под скалой странные зёрна — твёрдые, как камень, с запахом далёких лугов. От безысходности он вдавил их в глину ногтями, шепча проклятия богам.
Дожди пришли неожиданно. Первые ростки пробились сквозь трещины в почве, похожие на детские пальцы. Улар, уже научившийся ловить ящериц и варить горькие коренья, смотрел на зелёные стебли как на магию. Он обкладывал их камнями от ветра, носил воду в скорлупе черепахи. Когда распустились колосья, он плакал, сжимая зёрна в кулаке — они пахли жизнью.
Возвращаясь в племя через полгода, Улар нёс в мешке не шкуры, а охапку стеблей с золотыми зёрнами. Но костры уже горели на новом месте, а дети бросились прочь с криками: «Призрак!».
— Торук сказал, что твой дух съели шакалы, — шептала Рила, его подруга, чьи косы пахли дымом и мятой. «Она опустила голову, делая вид, что поправляет амулет из медвежьего клыка — тот самый, что Улар подарил ей в день, когда они вместе бежали от волчьего выводка. Но её пальцы, цеплявшиеся за кость, выдавали дрожью, какой бушевал в груди ветер».
Совет у костра длился до рассвета. Старейшины тыкали пальцами в колосья:
— Ты хочешь, чтобы мы стали как черви? Рыться в грязи вместо охоты?
— Это еда, которая не убегает! — Улар развязал мешок, рассыпая зёрна. — Мы сможем…
— Осквернитель! — Торук вскочил, бросая в него костяной нож. — Ты зовёшь духов голода!
Когда толпа бросилась на него, Рила вцепилась в руку Улара:
— Бежим! Тех, кто сеет в землю, изгоняют в пещеры мёртвых!
С ними ушли пятеро: мальчик-сирота, чей отец погиб в ту охоту; старая Нура, потерявшая зрение на выделке шкур; братья-близнецы, всегда смеявшиеся над запретами. И Рила, которая несла в руках горящую ветвь из священного костра.
Они поселились у оврага, где земля была пронизана корнями. Улар показал, как закапывать зёрна, а Рила придумала узоры из камней вокруг полей — «чтобы духи не ревновали». Когда пришла первая жатва, Нура, щупая колосья, заплакала:
— Они мягкие… как шёрстка новорождённого оленя.
Годы спустя, когда Торук привёл племя к их полям — тощие, с пустыми глазами — Улар вышел с корзиной хлеба. Вождь, чьи шрамы теперь напоминали высохшие реки, уронил копьё:
— Ты победил. Духи… они любят твой запах.
— Не духи, — Рила положила руку на вздувшийся живот — в ней росла новая жизнь. — Это земля. Она просто ждала, чтобы с ней заговорили.
А ветер разносил семена дальше на восток, где им предстояло прорасти в истории человечества.