«Качели настроения»
Утро началось с того, что я проснулся раньше будильника. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, рисуя на стене золотую полосу, будто кто-то провел мелом линию между тьмой и светом. Я вскочил с кровати, чувствуя, как энергия бурлит в жилах, словно газировка. Сегодня всё должно было измениться. Сегодня я нарисую самый дерзкий комикс, переговорю с Леной о совместном проекте и... может, даже улыбнусь Витьке. Да, именно так. Горы свернуть? Легко!
***
Лена ждала у школы, завернутая в шарф цвета осенних листьев. Её рыжие волосы, припорошенные снегом, сверкали, как медные нити. Увидев меня, она махнула рукой, открывая смешного розового зайца, вышитого на обшлаге.
— Смотри! — Она протянула блокнот, где её персонаж — лисица с крыльями — летела над городом, оставляя за собой радужный след. — Думаю, ей нужен друг. Может, твой робот?
Мы уселись на ступеньки школьного крыльца, несмотря на холод. Пар изо рта смешивался с запахом снега и железа от замёрзших перил. Я достал эскиз: робот с треснувшим экраном вместо лица держал в руках сердце-батарейку.
— Он умеет чувствовать, но боится показать это, — объяснил я. — Если его сердце увидят, его сломают.
Лена провела пальцами по рисунку:
— Это про тебя?
Я засмеялся, но в горле запершило. Внезапно вспомнилось, как месяц назад Витька вырвал из моего блокнота страницу и кричал: «Ты вообще мужик? Рисуешь, как девчонка!»
— Наверно, — ответил я, глядя на снежинки, таявшие на её ресницах. — Может, про всех, кто носит маски.
Витька прошёл мимо, швырнув снежок в стену. Ледяная крошка брызнула нам под ноги.
— Тихо, художники! — бросил он через плечо. — А то мозги замёрзнут!
Но сегодня его голос звучал... пусто. Как будто он повторял заученную роль.
***
После уроков я задержался, чтобы забрать забытый в кабинете физики мешок со сменкой. Школа опустела, лишь скрип моих ботинок нарушал тишину. Возвращаясь по пустому коридору, услышал голос из-за угла:
— Пап, я же сказал — не приезжай! — Витька говорил хрипло, почти шёпотом. — Да, я всё передал мамке... Нет, она не...
Тишина. Потом глухой удар кулаком по стене, от которого задрожали шкафчики.
Я замер, прижавшись к холодной стене. Витька стоял у окна, сжимая телефон так, будто хотел его раздавить. Его лицо, всегда искажённое усмешкой, теперь было... обычным. Скулы подрагивали, глаза блестели, как мокрый асфальт после дождя. Он выглядел таким маленьким.
— Хватит! — прошипел он в трубку. — Я не твой почтальон!
Телефон полетел в стену, разбив экран. Витька схватился за подоконник, его плечи дёргались в немом рыдании. Я не видел слёз, но знал — они были.
Он резко развернулся, и я успел юркнуть в туалет. Сердце колотилось, как бешеное. Вспомнилось, как в прошлом году Витька разбил нос однокласснику за шутку про его фамилию. Тогда я думал — он монстр. Теперь видел — раненый зверь.
***
К вечеру энергия сменилась тяжестью. Я сидел за столом, уставившись в экран. Рисунок робота казался плоским, глупым. Лена прислала сообщение: «Ты видел, как Сашка сегодня нёс Витьке рюкзак? Как слуга».
Я не ответил.
Мама заглянула в комнату с тарелкой печенья. Запах ванили смешался с ароматом её духов.
— Женечка, ты заболел? — она присела на край кровати, отодвигая груду эскизов.
— Нет, — буркнул я, закрывая лицо руками. Ладони пахли графитом и слезами.
— Помнишь, в детстве ты боялся грозы? — её пальцы осторожно погладили мою спину. — Прятался под одеяло и говорил, что гром — это злобный великан.
Я кивнул, вспоминая, как она пела колыбельную, пока отец чинил сломанный замок на балконе, чтобы великан точно не проник к нам в квартиру.
— Сейчас твоя гроза внутри, да? — она взяла мой рисунок: робот, закрывающий лицо руками. — Знаешь, я в твоём возрасте разрисовала всю стену в комнате. Бабушка чуть в обморок не упала.
Я скептически фыркнул, представляя маму-подростка с баллончиком краски.
— Что нарисовала?
— Дракона. С крыльями во всю стену. — Она улыбнулась, доставая из кармана потёртую фотографию. — Вот.
На снимке девчонка с фиолетовыми волосами стояла перед граффити. Дракон был похож на того, что я рисовал вчера.
— Почему дракон?
— Думала, если изображу свою злость, она пройдет. — Она вздохнула, складывая фото. — Не сработало. Зато бабушка после этого купила мне альбом. Сказала: «Лучше на бумаге, чем стены портить».
Я прижался к её плечу, вдыхая запах детства:
— А если я не справлюсь? Ну… Со своей злостью?
— Мы справимся вместе. — Она обняла меня, и в её объятиях мир сузился до размеров комнаты, где не было места Витькам и двойкам.
***
Ночь опустилась, как тяжёлый занавес. Я вывел на листе имена, соединив их стрелками:
Витька: Дразнит, потому что... боится? Его разговор с отцом по телефону звучал как ураган. Мама, которая «не...» — что? Не защищает? Не замечает?
Сашка: Таскает рюкзаки, чтобы не стать изгоем. Как я когда-то. Но разве я бы так смог? Нет. Потому что у меня есть Лена. А у него?
Лена: Рисует крылатую лису, потому что сама мечтает улететь. Куда? От кого?
Я: Качаюсь на качелях между «могу всё» и «не могу ничего». Сегодня нарисовал Витьку — рыжего волка в клетке. Завтра отдам ему. Или порву.
На стене замигал свет — фонарь за окном поймал порыв ветра. Я достал фото с Сашкой, где мы на качелях. На обороте его почерк: «Жек — мой братан. 2021». Нарисовал между нами мост из веток, но бумага порвалась. Склеил скотчем — получилось некрасиво, зато прочно.
***
На следующий день я подошёл к Витьке у раздевалки. Он натягивал рукав до середины ладони, пряча синяк на запястье. Рядом валялся его рюкзак — дорогой, с логотипом бренда, но потертый и пыльный, как будто его били.
— Витьк, — я выдохнул, прежде чем струсил. — Ты...
— Чего? — он ощетинился, но в его глазах мелькнул страх. Как тогда у окна.
Я сунул ему в руку рисунок: рыжий волк, сидящий в пещере. На стене за ним — царапины, а в лапах — разбитый телефон.
— Держись, — пробормотал я и отвернулся, боясь увидеть реакцию.
Он смял лист, но не выбросил. Сунул в карман и ушёл, громко хлопнув дверью.
Сашка, стоявший у входа, наблюдал за нами. Его лицо было маской, но пальцы сжималисъел так, что костяшки побелели.
***
Вечером мама разложила на столе старые альбомы. На старых фото — она с фиолетовыми волосами, бабушка в платье в горошек, дед с гитарой.
— Вот тут мне четырнадцать, — она ткнула в снимок, где её обнимала бабушка. — Я только что выкрасила волосы и думала, что мне точно конец. А бабушка сказала: «Красиво. Только уши бы свои краснючие хоть шапкой прикрыла, замёрзнешь».
Я рассмеялся, представляя её с розовыми ушами.
— А это твой дед, — она показала на мужчину с гитарой. — Он играл в рок-группе, пока не встретил бабушку. Говорил, что любовь — громче любого соло.
Я взял фото: дед улыбался так, будто знал все мои тайны.
— Мам, а ты... ты жалеешь о чём-то?
Она задумалась, перебирая снимки:
— О том, что мало рисовала. Боялась, что не поймут. А теперь понимаю — лучше криво рисовать, чем молчать в пустоту, угождая людям вокруг.
Я обнял её, и в этот момент где-то за окном пролетела птица. Я представил, что это та самая лисица Лены.