Луна за окном — золотой шар. Кажется мне, что в комнате сейчас двое — отец и я, вижу его таким, каким он остался на фотографии. Глаза смотрят внимательно, словно спрашивают: «Каков ты, сын, чем живешь?»
Отец. Помню, как в детстве бегал к тебе в поле. Звал тебя к обеду. Видел ласковую улыбку на твоем лице. И мне было так радостно.
«Ну, поехали, сын»,— говорил ты, приглашая прокатиться на сером коне. Мне было нелегко взобраться на такую высоту. Я становился на большой замшелый камень, цеплялся за твою ногу, и ты сразу вскидывал меня на коня. Руки твои крепко держали меня, мне было хорошо и нисколько не страшно. И мы не спеша разговаривали оба, счастливые. Дома мы садились к столу, и мать подавала обед. Все было удивительно вкусным, может быть, и от того, что ты ел как-то особенно аппетитно, и я, глядя на тебя, тоже уплетал за обе щеки. За столом ты шутил, смеялся...
Я помню вечера, когда у нас собирались соседи. Ты брал в руки балалайку или гитару, которые сам же смастерил, и начинал играть. Удивительно душевная песня заполняла нашу хату. Пели все. И я видел, как мать смотрела на тебя счастливыми глазами. Однажды ты собрался в гости к знакомым в соседнюю деревню, и я упросил тебя взять меня с собой. Сколько было радости, когда ты согласился! Мы долго брели тропинкой через луг, а потом на зеленом косогоре присели отдохнуть. Ты достал из кармана огромное спелое яблоко и разрезал его пополам. Пока мы так сидели, ты сделал мне деревянный пистолет. «На вот, держи,— сказал ты.— Будешь охранять нашу землю». Если б ты знал, что скоро самому придется взять оружие и идти защищать свой дом, нашу Родину.
Никогда не забуду то утро. Ты разбудил меня очень рано. Крепко поцеловал и, быстро повернувшись, закинул за плечи вещмешок. Мать повисла у тебя на шее и долго не отпускала. Ты ушел — жалобно скрипнула дверь, и в доме сразу стало неуютно и горестно. Мы с матерью всегда ждали от тебя вестей и радовались каждому твоему фронтовому письму, верилось: война скоро закончится, и ты снова будешь с нами. Очень хотелось, чтобы так и было. Но однажды...
Мне всегда больно вспоминать тот день. Мама несла от колодца воду, когда почтальон отдал ей письмо. Мне показалось, что листок был тяжелый, руки у мамы опустились, и сама она сразу согнулась. как под страшной тяжестью. Медленно поставив ведра, мать застывшим взглядом смотрела на «похоронку», и слезы падали и падали—на первую траву, в ведра с водой. Самые глубокие раны залечивает время. Горе уступает место надежде. И мы жили этой надеждой. Мать все смотрела в окно, каждый раз вскакивая, когда на дороге появлялся кто-либо в солдатской шинели с вещмешком за плечами. Она не переставала ждать тебя, как ждал тебя и я.
Однажды, летним солнечным днем, мама открыла окно, чтоб помыть рамы и стекла. И вдруг она крикнула:
— Сынок, смотри, во-он... там с пригорка идет солдат. Никак наш папа?
И я, как был, босиком, выпрыгнув из окна на улицу, побежал что есть силы навстречу человеку в военном. Я бежал, не разбирая дороги. Падал, цепляясь ногами за кочки, подымался и снова бежал!.. Уже я вижу, как блестят медали на его гимнастерке. И вдруг... Я замер на месте. Сердце, словно птица в западне, громко стучало. Передо мной стоял не наш отец... Это пришел с войны мой дядя. Мамин брат. Потом он пригласил нас в гости. Дядя сидел за столом, улыбался, рассказывал о войне. Его жена наложила на кусок хлеба солдатской тушенки и подала его. мне:
— На. бери, мальчик, это тебе отец твой прислал... Я знал, что это утешение. Взял угощение. И какой-то комок подкатил к горлу, защипало глаза. Я выбежал из дома. Спрятался в саду, в шалаше. В полумраке, на душистом сене, я сидел в шалаше и ел тушенку с хлебом, но она стала еще больше соленая, а рубашка на груди у меня стала мокрая от ручейков, стекавших по щекам...
Даже сейчас, когда я уже давно взрослый, а у матери так много морщин на лице и совсем поседела ее голова, я чувствую: нам обоим не хватает тебя. И миллионам моих сверстников не хватает погибших отцов. И я очень хочу, чтоб вечно был на земле мир. И чтобы у детей были отцы. (1979 год)