Пожилой отец живёт с сыном и снохой. Постепенно замечает, что они разговаривают с ним всё меньше, зато смотрят шоу, где "психологи объясняют, как манипулируют пожилые родители". Начинается паранойя, но может, не всё в голове у старика?
Я никогда не думал, что однажды мне захочется исчезнуть. Не умереть, нет. Просто исчезнуть — тихо, без скандала, без хлопанья дверями, как старый телевизор, у которого просто выключили звук. Он вроде бы стоит — мигает лампочкой, показывает что-то. А никто не слышит.
Сижу на кухне. Утро. Воду из чайника ещё никто не вылил, значит, Лена не завтракала. Наверное, снова в фитнес свой пошла, фигуру бережёт. А может, работает с дому, в халате, под одеялом. У них так принято: "гибкий график", "удалёнка", "медитация в перерывах". Как же, понимаю.
Сын мой, Димка, должен был уже уйти. Вечно уходит так, будто боится разбудить медведя. Тихо, на цыпочках, дверь без скрипа, даже шарф в прихожей надевает молча. Хотя какой из меня медведь? Я и храпеть-то перестал, с тех пор как Оля умерла. С ней хоть кашлять можно было — она всегда:
— Ну давай, давай, не держи, кашляй, всё равно тебя люблю.
А тут... как будто боятся. Или сторонятся. Или — и то, и другое.
Я переехал к ним почти два года назад. После инсульта. Врачи велели не жить одному — "повышенный риск", давление, всё такое. Димка сам предложил:
— Пап, переезжай к нам, места хватит. Всё равно один чего сидеть?
И я тогда подумал: ну, семья. Понемногу втянусь. Внуков нет, но хоть вместе поужинаем, поболтаем. Думал, будет как в старом фильме: пахнет борщом, кот спит на батарее, телевизор бубнит фоном, а мы смеёмся.
Ага. Только телевизор остался. И то — уже не фоном. А как будто главным.
Лена — женщина, конечно, современная. Всё знает, всё анализирует. Психология, гормоны, расстановки. У неё и обиды "в детстве зародились", и проблемы "из рода по материнской линии". И я — "представитель патриархального поколения". То есть виноват по умолчанию.
Я сначала смеялся. Потом перестал.
Сын молчит. Как на работе отработал — в планшет или ноут. А вечером — их с Леной священное время: ужин на диване и телевизор. Ток-шоу, интервью, психологи.
Там один особенно частый. С бородкой, в очках. Такой… умный, знаете. Разговаривает, будто диагноз ставит. "Мамы-манипуляторы", "родители-тираны", "скрытая агрессия пожилых".
А недавно услышал:
— Если пожилой человек вызывает у вас чувство вины, это не любовь. Это контроль.
И Лена в этот момент на меня так глянула…
Не злобно даже. Холодно. Словно на нечто изученное. Как будто я не человек, а кейс из семинара.
Сначала я подумал — показалось. Мало ли. Психология — дело модное. Но потом началось странное.
Мои носки пропали. Не все, но пара лучших. Те, что в подарок с оленями.
Потом — чай стал горький. Точно знаю: насыпал одну ложку, как всегда. А он — горький, как полынь.
Пульт с тумбочки переставили. Сказали, "не трогали". Хотя я точно помню, что ложил слева. А он — справа, и батарейки вытащены.
И самое главное: дверь. Мою комнату теперь закрывают на ночь. Снаружи.
Незаметно, вроде. Но я проверял. Дважды. Ручка не крутится.
Записываю теперь всё в тетрадь. Покупал её для кроссвордов, а теперь вот — дневник наблюдений.
17 марта — чашка исчезла.
20 марта — Лена сказала: "Старики должны вовремя понимать, когда пора уходить". Якобы про фильм, но смотрела на меня.
25 марта — Димка сказал, что им надо "больше пространства". Потом извинился.
Я пока молчу. Но внутри у меня растёт не страх. Не гнев. А что-то другое. Как будто я для них стал статистом. Фоном. Экспериментом.
И знаете, что самое страшное?
Я начинаю верить телевизору.
Я не сразу стал замечать, как телевизор говорит вместо людей.
Раньше ведь было как: новости — это чтобы знать, что в мире. Кино — чтобы расслабиться. Музыка — чтобы настроение. А теперь у них по вечерам — марафоны по самопознанию. Лена говорит:
— Это помогает лучше понимать себя. Мы растём.
А я, значит, уже не расту. Значит, дорос. Архивный экземпляр. Много шума, пыли — мало пользы.
Иногда я специально громко кашляю, скриплю табуретом, шумно наливаю чай. Проверяю — реагируют?
Нет. Только звук на телевизоре прибавляют. Или ставят паузу, глядят с раздражением.
— Всё хорошо, пап? — спрашивает Димка, не отрывая взгляда от экрана.
Хорошо, сынок. Отлично. Только мне кажется, что вы меня уже похоронили, но как-то неловко сказать об этом.
Я начал ходить в магазин сам, хоть и нога ещё подволакивает. Там хоть здороваются. Там я нужен — как покупатель, как собеседник. Продавщица Лариса, кругленькая такая, улыбается:
— Ну что, Алексей Васильевич, снова за батончиком и газетой?
А я:
— Не, сегодня за колбасой. Решил побаловать себя.
И она смеётся. Живой смех. Настоящий. Без психологии.
Тетрадь пополняется.
2 апреля — сын забыл поздравить с днём рождения. Вспомнил в 22:30. Сказал: «Извини, забегался».
4 апреля — Лена убрала из ванной мою щётку. Сказала, что "завелась плесень".
5 апреля — снова был заперт в комнате. На этот раз с утра до полудня. Лена сказала, что "замок заедает".
Я отметил в тетради: «замок не заедает — замки не заедают выборочно».
Вечером в пятницу у них было "собрание". Они сели напротив, аккуратно, даже с вином. Как на родительское собрание, только родитель здесь был я.
Лена говорила первая.
— Алексей Васильевич, вы, наверное, сами чувствуете, что обстановка у нас напряжённая.
— Мы не хотим, чтобы ты чувствовал себя лишним, — вставил Димка, глядя в стол.
— Я не чувствую себя лишним, — ответил я. — Я чувствую себя мебелью.
Лена моргнула. Она явно ждала другого ответа.
— Просто… мы с Димой хотим немного побыть вдвоём. Попробовать... выстроить пространство.
Пространство.
Я сказал:
— Пространство между людьми заполняется либо заботой, либо пустотой. Вы выбрали пустоту.
Они молчали. Потом Лена встала и ушла в спальню.
Димка хотел что-то сказать, но не смог.
Я тоже.
Слова иногда застревают. Особенно, когда знаешь, что не услышат.
Ночью я не спал. Лежал, смотрел в потолок. И вдруг понял: мне пора.
Но не туда, куда они намекают. Не в дом престарелых. Не к сестре в Саратов. Не "отдохнуть и сменить обстановку", как выразилась Лена.
Мне пора туда, где я снова буду человеком. Где есть радио, а не ток-шоу. Где к старикам не относятся как к вирусу. Где можно сказать "мне плохо", и тебя услышат, а не дадут ссылку на психолога.
Утром я встал, собрал вещи. Только самое нужное: рубашки, тетрадь, фото Оли.
Оставил записку:
"Спасибо за приют. Я понял, что мне тесно не в квартире — в вашем мире. Не держите. Я — не телевизор. Я живой."
Закрыл дверь тихо. Как Димка.
И ушёл.
Я шёл долго. Сперва по дворам, потом вдоль дороги. Было тихо, даже воробьи не чирикали. Я чувствовал себя не сбежавшим, а освобождённым. Будто стряхнул с плеч что-то липкое, невидимое. Будто снова дышать стал.
Сел на скамейку у магазина, достал газету. Просто так, для вида. Всё-таки человек с газетой — это не подозрительно. А старик с пакетом — это уже "потерявшийся".
Женщина подошла. Лет тридцати. Сказала:
— Вы в порядке?
Я кивнул. Хотел ответить, что да, просто отдыхаю. Но она уже доставала телефон.
— У вас документы есть? Родные? Адрес?
И тут я понял: она — из них.
Из тех, кто всё время хочет кого-то спасать. Садят тебя в безопасное кресло, кормят тёплым супом и включают телек. А потом — хлоп — и ты снова мебель.
Я встал и пошёл. Но далеко не ушёл.
Дальше всё было быстро.
Мужик в жилетке, потом скорая.
— Он не агрессивный, но путается в ответах.
— Да, у него тревожный взгляд.
— Мы отвезём его, просто чтобы проверить. На всякий случай.
Сначала я хотел сопротивляться. Кричать, что я не сумасшедший. Что это они — зомбированы. Что телевизор медленно стирает им души.
Но потом подумал: пусть. Проверят. Поймут, что я — нормальный. Что просто устал быть невидимым.
Пусть поговорят со мной — живьём, не через экран. Я ведь живой.
Там светло. Белые стены. Тихо. Даже слишком.
Мне выдали халат. Сказали:
— Здесь безопасно. Отдохните.
Уколов пока не было. Только таблетки. Говорят, витамины.
Доктор молодой. Улыбается с участием. Спрашивает:
— Почему вы ушли из дома?
Я рассказываю. Про замок. Про пульт. Про голос из телевизора, который смотрит сквозь меня.
Он кивает. Записывает.
А потом говорит:
— А вы уверены, что дверь действительно запирали? Может, просто показалось?
Я улыбаюсь в ответ.
— Доктор, вы ведь телевизор смотрите?
Он смеётся:
— Конечно. Все смотрят.
Я киваю.
— Вот именно.
Они звонят Димке. Тот приезжает быстро. Стоит в дверях, мнётся. В глазах — не вина. Страх.
Лена не приехала. Но передала "вещи и пожелания скорейшего восстановления".
Доктор говорит:
— Мы пока понаблюдаем. Он неспокоен, но не опасен.
Димка уходит. Не прощается.
Я снова пишу в тетрадь. У них тут ручки только с мягкими наконечниками — чтоб никто не поранился.
4 мая. Я не выключен. Я просто на паузе.
В углу палаты стоит телевизор.
Без пульта.
Работает круглосуточно.
Я не смотрю.
Но он — смотрит.
***
Лена ехала в маршрутке и старалась не смотреть в окно. Она всё знала заранее. Психиатр сказал: началось давно, просто вы не замечали.
— Типичная сенильная паранойя. Уединение, недоверие к близким, фиксированность на деталях, — проговорил он буднично, как о простуде.
Вещи она упаковала быстро. Щётку, тапки, носки. Книгу по радиотехнике, которую он не открывал лет десять. Тетрадь тоже положила. Хотела — выбросить, но передумала. Пусть у него будет.
Дима сидел молча.
— Всё-таки жаль, — сказал он тихо. — Но, может, так даже лучше.
— Ему безопаснее там, — ответила Лена. — И нам спокойнее.
Она не чувствовала себя жестокой. Она чувствовала себя уставшей.
—
Когда они вернулись домой, Лена первым делом выключила телевизор. Слишком громко гудел.
А потом пошла в ванную и достала из шкафчика вторую щётку.
Просто по привычке.
И вдруг остановилась.
Долго смотрела на неё.
И очень тихо сказала:
— Прости.