Полотно и его сюжет
На первый взгляд зрителя накрывает вихрь красно-кирпичных мазков, золотистых росчерков и белёсых бликов. Из этой кипящей фактуры постепенно выныривают узнаваемые силуэты: Спасская и Никольская башни Кремля, собор Василия Блаженного, мост через Москву-реку. Ни одна линия не спокойна — всё кажется дрожащим, как сама столица в тревожном мае 1991 года. Нижнюю треть полотна художник заполняет пёстрым людским морем: это первомайская колонна, растекающаяся по брусчатке; вместо традиционного праздничного порядка — хаотичный рой знамен и транспарантов, зажатых в плотной масляной импасто.
Соловых пишет картину широкой палитровой лопаткой — приёмом, который позволяет буквально «лепить» Москву. Благодаря этому зритель видит не фотографическую картинку, а эмоциональное рентген-снимок мгновения, когда праздник окончательно потерял официоз, а страна — идеологические подпорки.
Художник показывает Москву так, будто тотчас после касания кисти вся конструкция начнёт колебаться, — и мы оказываемся свидетелями нестабильного мига, когда празднество и тревога смешиваются до неразличимости.
Композиция как драматургия
Соловых строит композицию по принципу «внутреннего окна». Центральный массив — собор Василия Блаженного, написанный густейшими мазками мастихина, — заключён в прямоугольную нишу, вокруг которой закручивается коллаж башен и стен. По периметру проходит декоративная «рамка»-фреска: узкие полосы приглушённого охристого тона образуют иконический оклад, превращая городской пейзаж в своего рода современную икону. В результате зритель не «рассматривает» площадь, а словно входит в неё — в хаотический вихрь красок и ритмов.
Цвет и фактура
Палитра работает на контраст: тёплые терракоты стен и башенных крыш сталкиваются с холодными свинцово-серыми и лазурными вспышками вечернего неба. Пастозная краска лежит слоями по несколько миллиметров; мазки ложатся то ровными вертикалями, то нервными диагоналями, напоминая сколы старинной штукатурки. Золото куполов нанесено почти рельефно, и при боковом освещении они действительно мерцают, подражая настоящему сусальному золоту.
Иконография Праздника труда
В нижней трети картины— едва различимая, но эмоционально значимая масса людей. Красные, белые, светло-синие точки флагов и транспарантов образуют живописный «шум»; фигуры не индивидуализированы, но читаются как людская волна, заполняющая пространство между Кремлём и набережной. Художник ловит момент, когда первомайская демонстрация впервые за долгие советские десятилетия превратилась из регламентированного шествия в импровизированный митинг. В инфернальном свете поздней весны 1991-го праздник обнажает свою политическую хрупкость: ещё звучит гимн, но утрачен прежний ритуальный камертон.
Историческая точка, к которой обращается полотно, — 1 мая 1991 года: на Красной площади собрались около 50 тысяч человек, требовавших остановить рост цен и защитить трудовые права. Этот митинг предвосхитил августовские события и дальнейший распад Союза . Соловых превращает сухую хронику в зрительный миф: сам город становится театром, а герои — его стены, купола и толпа.
Место в творческом цикле
С конца 1980-х Соловых последовательно создаёт «панорамы-символы» Москвы. «1 Мая» — одна из вершин этой серии: здесь художник концентрирует все излюбленные приёмы (импасто, фрагментарность, контрапункт цвета), но насыщает их публицистической энергией. Если ранние городские пейзажи автора наполнены ностальгической мягкостью, то данное полотно звучит как тревожное fortissimo, фиксируя ситуацию, когда старый визуальный канон ещё виден, но уже дрогнул.
Значение для современного зрителя
Сегодня, когда историческая дистанция измеряется тремя десятилетиями, «1 Мая» воспринимается как аккумулятор памяти об эпизоде национального самоопределения. Праздничная красочная буря и распадающиеся формы напоминают: общественные переломы не всегда выглядят мрачными — иногда они сверкают фейерверком, в котором торжество, страх и надежда неотделимы друг от друга.
Геннадий Соловых не анализирует события; он живописно проживает их, оставляя нам не лекцию по истории, а чувственный документ — свидетельство того, как градостроительный силуэт и человеческая масса вместе создают миф о городе, переживающем собственное перерождение.