Автобус пришел по расписанию.
Начинало смеркаться.
Николай Владимирович подал руку моложавой женщине — она спрыгнула на асфальт, поправила пепельные волосы, правой рукой, на которой не было обручального кольца, и улыбнулась.
— Спасибо.
— Нам не по пути?
— Мне на Энгельса.
— Значит, по пути.
— Далеко?
— Минут двадцать. Но можно на такси — здесь дешево.
—Пройдемся — надоело пять часов сиднем сидеть. Ничего, если я вас под руку возьму?
Голос у нее был низкий, бархатистый.
— Нормально. А вы всегда на таких каблуках ходите?
— Даже дома. Дисциплинирует.
— Николай, - сказал он. - Николай Владимирович.
— Анна. Просто Анна.
— К родственникам?
— Почти. А на местную не похожа?
Николай Владимирович пожал плечами.
— Но вы тоже.
— По шарфу догадались? Это дочь так завязала. У нас так не принято.
— Вам идет.
Они вышли с привокзальной площади и зашагали по широкому тротуару, усыпанному осенними листьями.
— Родственники на Энгельса живут? Я там всех знаю...
— Жили. Бабушка жила. Потом вышла замуж и уехала в Новосибирск. Ой, какая церковь красивая!
— Ильи Пророка, шестнадцатый век.
— И выросла в Новосибирске. А вы?
— Здесь. И родился, и вырос... - Он рассмеялся. - И живу...
— Работаете или как?
— Учитель русского и литературы — вот уже почти пятьдесят лет.
— На пятьдесят вы не выглядите. - Она рассмеялась. - Извините.
— А вы чем занимаетесь?
—Педиатр.
— В Новосибирске?
В Москве. Вышла замуж за москвича, вот и...
— Нам сюда.
Миновав кинотеатр, они свернули направо, в широкую улицу с одноэтажными домами за высокими заборами, вдоль которых росли старые вязы.
— Как пахнет...
— Осень нынче хорошая.
В широких кронах деревьев вспыхнули фонари.
— Так у вас нет здесь родственников?
— Сейчас нет. - Она помолчала. - Вообще-то странно все это... хочу найти дом бабушки, а знаю только название улицы... смешно...
— Адреса не знаете?
— Знаю только, что во дворе за ее домом — высокий колодец...
— Высокий?
— Ну та часть, которая над землей, сложена из известняка. Горловина? Ну да. Горловина высокая. А сам колодей очень старый, ему чуть не пятьсот лет. Наверное, здесь не так уж много таких...
— А фамилия вашей бабушки не Митрохина?
— Драчевская. Анна Драчевская. Она рассказывала, что ее мать после смерти мужа продала дом каким-то Анашкиным... или Анохиным...
— Анохиным. А те — Митрохиным, а Митрохины — мне. Нам с женой.
— Да Боже мой...
— И да, таких колодцев у нас тут раз, два и обчелся. Один как раз у меня на заднем дворе.
— Вот я как знала, что мы с вами не просто так встретились! Не случайно!
— Нас всех подстерегает случай...
— Над нами ужас неминучий иль ясность Божьего лица...
— Молодец, Анна, садись, пять.
Они посмеялись.
— Любите Блока?
— Муж любил. Покойный муж. А мне Блок всегда каким-то неживым казался. Ну если судить по портретам... маска, а не лицо...
— А моя жена стихов не любила, зато Уголовный кодекс знала наизусть. Она судьей была, председателем горсуда.
— Была?
— Двенадцать лет как ее нету.
— Извините.
Они прошли мимо военкомата, занимавшего приземистое двухэтажное здание с железной крышей, и вступили в улицу Энгельса — все те же низенькие дома, высокие заборы, но вместо вязов тут росли старые липы, уже наполовину облетевшие.
— Анна, так чего вы хотите? На дом посмотреть? Или что?
Он отпер калитку большим ключом, посторонился, пропуская женщину вперед.
— Мы его несколько раз перестраивали...
— А колодец?
— Прошу.
Они обошли дом, приблизились к высокой горловине колодца, покрытой зеленовато-серым мхом.
— Вы им, наверное, не пользуетесь?
— Редко, очень редко.
Она вдруг обернулась и внимательно посмотрела на него.
— И двенадцать лет живете один?
— Одиночество — не наказание. Если хотите, могу снять крышку.
— Пожалуйста, если не трудно.
Николай Владимирович снял пальто, повесил на гвоздь, вбитый в стену сарая, и легко снял крышку с колодца.
— А нет ли у вас какого-нибудь стульчика... или скамеечки?
Он вынес из сарая скамейку, приставил к горловине.
— У меня к вам странная просьба, Николай Владимирович... очень странная... можете оставить меня тут одну на минутку-другую?
— Один на один с колодцем?
— Понимаете ли... - Она замялась. - Уезжая отсюда, бабушка крикнула в колодец свое имя. Ну, вообще-то, у них в семье было так принято — разговаривать с колодцем... жаловаться... один на один... и мать бабушки так делала, и прабабушка, и прапрабабушка... когда им было плохо или когда что-то важное случалось...
— По женской линии.
— Не знаю, как мужчины, но по женской — да.
— Хорошо. Я пока чай поставлю.
— Спасибо.
Николай Владимирович поставил чайник на плиту, выглянул в окно.
Анна стояла на скамеечке спиной к нему, наклонившись вперед, но двойные стекла не пропускали ни звука.
Он заварил свежий чай, достал из холодильника сыр, масло, белый хлеб, из буфета — варенье, потом вышел на крыльцо, закурил. Сделал три затяжки, аккуратно, чтоб не сломать сигарету, затушил окурок - «на потом». Сигареты хватало ему на полдня.
Из-за угла вышла Анна.
— А вот и я. Но закрыть ваш колодец у меня не получилось.
— Наш.
— Наш что?
— Колодец. Теперь — наш. Чай готов.
Когда они устроились за столом в кухне, Анна достала из сумочки небольшую фотографию.
— Бабушка. - Протянула фото Николаю Владимировичу. - Где она снята?
— На набережной, у старой больницы. Сколько ей тут? Шестнадцать?
— Восемнадцать. Через два года окончила медучилище и вышла замуж. Всю жизнь медсестрой в онкологии работала. Ох и насмотрелась — можете себе представить...
Николай Владимирович достал из буфета початую бутылку коньяка и две крошечные рюмочки с золотым ободком.
— Что с вами случилось, Анна? - Он разлил коньяк по рюмкам. - Ведь что-то случилось, правда? Неспроста же вы сюда приехали через столько лет...
— Бабушка перед смертью просила...
— Понимаю, но я не о ней спрашиваю...
Анна выпила, помолчала.
— После смерти мужа все пошло наперекосяк... нет-нет, так-то все в порядке — работа, деньги, дети, внучка... но — что-то стало не так... были какие-то границы — и вдруг их не стало, и жизнь стала ускользать, расплываться...
— Экзистенциальный кризис.
— О, вам бы с моим мужем поговорить — он все такое любил: Платон, бытие и небытие, стихи... Заболоцкого любил... - Вдруг сняла с левой руки маленький перстенек, протянула Николаю Владимировичу. - Его подарок.
На плоской поверхности перстня была выгравирована надпись - χαλεπόν καλόν.
— Увы, по-гречески не читаю.
— Что-то вроде «все по-настоящему прекрасное по-настоящему трудно». Или просто — прекрасное трудно.
— Это из Платона. Ну да, я тоже читаю Платона на досуге. Один из сократических диалогов — кажется, «Гиппий больший».
— Да, он говорил. - Помолчала. - Это прекрасное — ну оно стало моим проклятием. Хотя, казалось бы, ну какое отношение это имеет к моей жизни? А не отвязывается. Жизнь ведь тоже бывает прекрасной, а в глубине — ужасной...
Николай Владимирович кивнул, но промолчал.
— Видите ли, я изменяла мужу... дважды... черт меня дернул... в конце концов не выдержала и рассказала ему обо всем, и он — он меня простил... и подарил этот перстень... как проклял...
— Не думаю. - Николай Владимирович покачал головой. - Просто он понимал, что прекрасное — трудно, а это нелегкое знание, особенно если пытаешься... ну пытаешься не увиливать от этого труда...
— Вскоре он умер — третий инфаркт, и я осталась лицом к лицу со всем этим... с жизнью... Митя... он меня любил, а я его — я его любила, и вот теперь мне пятьдесят два, я уже старая дура и каждую ночь реву коровой, вспоминая Митю — единственного, кого любила... я не истеричка, Николай Владимирович, я просто...
— Просто вы одиноки, и вас это мучает. Ну и не привыкли к одиночеству, ко всем этим мыслям... Знаете, Анна, мои дети — я имею в виду учеников — не любят поэзию. То есть они иногда увлекаются — ну там Есениным, Блоком, Асадовым — Асадовым девочки, но они не считают, что стихи надо читать. Они к этому не привыкли. А если не привык читать стихи, то и не полюбишь их никогда. Вроде бы глупости, но точно так же и наши чувства... привычка свыше нам дана, да, но это надо принять, прожить, прочувствовать... глупости я говорю, конечно, но...
— Не привыкла, - сказала Анна. - Заметалась. Вдруг вспомнила бабушку, ее этот колодец, вспомнила всех тех женщин, которые из века в век разговаривали с бездной... с колодцем... они передо мной как живые, и я — одна из них...
— Что вы сказали колодцу?
Да ничего. - Она пожала плечами. - Просто крикнула: «Анна!» А из глубины — а-а-а... и все...
— Это тоже труд. - Помолчал. - Стало легче?
— Нет. Но — лучше. Не легче, но лучше. И спасибо за колодец, Николай Владимирович.
— Чай будете?
— Буду.
— И где ж вы собрались ночевать?
— Да я и не собиралась... наверное, в гостинице какой-нибудь... здесь же есть гостиницы?
— Оставайтесь у меня. Спальня дочери все равно простаивает. А меня вы не затрудните. Утром и уедете — утром и автобусов больше, через каждый час идут.
— Спасибо... а вы часто бываете в Москве?
— Редко.
— Где живет ваша дочь?
— На Остоженке.
— Ого.
— Юрист в «Газпроме».
— А я на «Бауманской», возле метро. Приезжайте как-нибудь, а? Погуляем, сходим куда-нибудь. Ну пообещайте!
— Я... ну не знаю...
— Пообещайте, пожалуйста.
— Хорошо.
— А как звали вашу жену?
— Ольга.
— Двенадцать лет...
— Спальня налево. Из гостиной — налево. Туалет, ванная — вон там. Выключатель слева.
— Спасибо.
Утром он проводил Анну на автовокзал.
— Звоните, хорошо?
— Позвоню, - сказал он.
Анна поцеловала его в щеку, потом, поколебавшись, в губы — сбоку, в уголок.
Автобус ушел.
Вернувшись домой, Николай Владимирович долго сидел на крыльце, курил, глядя на желтые кроны лип, стоявших за забором, потом обошел дом, снял крышку с колодца, оглянулся — никого, нагнулся и крикнул:
А-а-а!
Из колодца донесся неясный звук.
Николай Владимирович вернул крышку на место.
В кухне заварил чаю покрепче, сделал глоток, улыбнулся.
— Завтра понедельник, - сказал он. - Понедельник.