Медная табличка тускло поблёскивала в свете свечей.
"В память о генерале от инфантерии графе Николае Михайловиче Каменском..." – гласила на ней надпись.
Полковой священник Севского пехотного полка старательно протирал её рукавом рясы, готовясь к торжественной церемонии. Шёл 1891 год, и полку присваивали имя человека, о котором к тому времени помнили разве что самые дотошные военные историки. А ведь всего восемьдесят лет назад вся Россия с замиранием сердца следила за победами этого генерала, солдаты шли за ним в огонь и воду, а сам Суворов называл его "Чёртовым генералом" и пророчил великое будущее. Впрочем, судьба, как водится, распорядилась иначе.
В тени великого отца
Пороховой дым ел глаза, а звуки выстрелов глушили команды офицеров. Молодой корнет Николай Каменский, вцепившись в поводья, удерживал испуганную лошадь. Это были его первые учения в Новотроицком кирасирском полку, но от настоящего боя их отличал разве что холостой заряд в ружьях. Отец, генерал Михаил Фёдорович Каменский, специально устроил сыну такое боевое крещение.
— Что, страшно? — прогремел над ухом знакомый голос. — А ты думал, в армии — это парады да танцы с барышнями?
Николай сжал зубы. Нет, он не покажет что боится. Только не перед отцом, который муштровал своих сыновей с тем же остервенением, с каким гонял крепостных в своём поместье. Старший брат Сергей уже познал на себе все прелести отцовского воспитания, как-то раз получил арапником прямо перед строем. А ведь был уже офицером.
В отличие от избалованного матерью Сергея, Николай с детства привык к суровости отца. Пока старший брат зачитывался французскими романами и учился танцевать менуэт, младший часами отрабатывал строевой шаг и зубрил артикулы. "Из этого что-то выйдет", – говаривал старый фельдмаршал, наблюдая за младшим сыном.
[Историческая справка: Михаил Фёдорович Каменский, отец наших героев, был одним из самых противоречивых военачальников екатерининской эпохи. Суворов признавал его таланты, но сама императрица называла "скучнейшим человеком на свете"]
Домашняя муштра принесла свои плоды – в Императорском сухопутном шляхетском корпусе Николай показывал отличные результаты. Однако настоящая проверка ждала его впереди. Судьба готовила встречу с человеком, который навсегда изменит его жизнь.
Весной 1799 года по кабакам Санкт-Петербурга поползли тревожные слухи: сам Суворов готовится к новому походу. В итальянских тавернах трактирщики уже протирали бокалы, не подозревая, что скоро их будут осушать русские гренадеры. А в заснеженных Альпах горные орлы ещё не знали, что им предстоит делить небо с двуглавыми орлами на знамёнах суворовской армии.
Школа Суворова
Пот заливал глаза, а разреженный горный воздух обжигал лёгкие. Николай Каменский, вместе со своими солдатами, карабкался по почти отвесной скале, цепляясь за редкие выступы. Внизу, в ущелье, грохотала река Рейс, а где-то впереди маячил проклятый Чёртов мост, за которым засели французы.
— Ваше благородие, может, передохнём? — прохрипел кто-то из солдат.
— Вот возьмём мост, тогда и отдохнём! — отрезал Каменский, хотя у самого уже дрожали колени.
[Историческая справка: Чёртов мост – каменный арочный мост через реку Рейс в Швейцарии. Своё название получил из-за крайне опасного расположения и сложности постройки]
Суворов поручил полку Каменского обойти неприятельские позиции через селение Бетцберг, задача, казалось бы, невыполнимая. Но недаром говорят: где пройдёт олень, пройдёт и русский солдат. Когда измотанные бойцы Каменского неожиданно появились в тылу у французов, те не поверили своим глазам.
Грянули выстрелы. Пуля со свистом сорвала с головы Николая треугольную шляпу.
— Эге, да они тебя, Николай Михайлович, чуть не окрестили по-французски! — захохотал появившийся словно из ниоткуда Суворов. — Ну что, Чёртов генерал, покажем лягушатникам, как русские умеют прыгать?
Это прозвище "Чёртов генерал" намертво прилипло к Каменскому. Впрочем, он им гордился. Ещё бы! Сам Суворов похвалил, да ещё и отцу написал: "Юный сын ваш – старый генерал".
А дальше началось то, что французы потом назовут "русским безумием". Солдаты, разобрав какой-то сарай, под непрерывным огнём противника связывали брёвна офицерскими шарфами, пытаясь восстановить разрушенный пролёт моста.
— Друзья, не забудьте меня в реляции! — успел крикнуть смертельно раненый майор Мещерский, первым ступивший на вражеский берег.
[Любопытная деталь: Андре Массена, противник русских в том походе, позже скажет: "Я отдал бы все свои 48 сражений за 17 дней швейцарского похода Суворова"]
Но настоящие испытания были впереди. Оказалось, что дорога к Швицу существует только на карте. Оставался единственный путь через заснеженный перевал Кинциг-Кульм. Именно здесь Суворов впервые на глазах у своих генералов заплакал.
Свой среди чужих, чужой среди своих
Адъютант поморщился, когда генерал Каменский в очередной раз швырнул на пол рапорт интенданта. По штабу снова разносился его громовой голос:
— Это что за цифры? Думаете, я не знаю, сколько стоит пара сапог? Солдаты босиком по снегу шлёпают, а вы мне сказки рассказываете про "рыночные цены"!
Офицеры в штабе переглядывались. Странный он, этот Каменский-младший. С солдатами запросто, даже в их котлы заглядывает, пробует кашу. А вот с равными по чину холоден как лёд. Ни тебе светских бесед, ни карточной игры. Только служба, только приказы.
[Историческая справка: В русской армии начала XIX века интендантские злоупотребления были настоящим бичом. Недаром говорили: "Каждый интендант через три года службы может купить генеральский чин"]
Зато нижние чины в его полках словно с цепи сорвались, готовы за командира в огонь и воду. Ещё бы! Генерал, который лично проверяет качество сукна для шинелей и держит в страхе поставщиков, это вам не шутки.
Но всё изменилось после Аустерлица. В тот морозный декабрьский день бригада Каменского оказалась между молотом и наковальней. Французские ядра вспахивали мёрзлую землю, кавалерия Мюрата накатывалась волна за волной. Под Николаем убило лошадь, и только чудо в лице расторопного адъютанта Закревского спасло его от плена.
— Вы бы поберегли себя, ваше превосходительство, — увещевал его после боя лекарь, обрабатывая рану на виске.
— А кто солдат сбережёт? – огрызнулся Каменский. — Те умники, что в тёплых штабах планы рисуют?
[Любопытный факт: После Аустерлица в полку Каменского уцелело всего 400 человек из двух тысяч. Но знамёна остались при них]
Эта черта заботиться о солдатах больше, чем о себе и сделала его особенным. В армии начали поговаривать: растёт второй Суворов. Только вот при дворе косились: больно уж неудобный, ершистый. С такими загогулинами в характере далеко не уедешь.
Путь к вершине
В финских лесах трещал мороз, ломая вековые сосны. Зима 1808 года выдалась лютой, но русские войска под командованием Каменского упорно продвигались вперёд. Шведы, не ожидавшие наступления в такую погоду, только диву давались: кто ж воюет, когда даже ружейные кремни примерзают к замкам?
[Историческая справка: За Финляндскую кампанию Каменский получил сразу два ордена – св. Александра Невского и св. Георгия 2-й степени]
Барклай-де-Толли, командующий Финляндской армией, только качал головой, читая донесения о победах Каменского при Куортане и Оравайсе. В своей реляции он назвал его "искуснейшим генералом". И это от Барклая, человека, скупого на похвалы как император на деньги.
А потом была Турция. Весной 1810 года Николай Каменский принял командование Дунайской армией, сменив самого Багратиона. Сорокадневная осада Силистрии, захват ста девяноста орудий, сорок турецких знамён – трофеи впечатляли даже видавших виды ветеранов.
Правда, встреча со старшим братом Сергеем, командовавшим одним из отрядов, радости не принесла. Братья словно олицетворяли два разных мира: один – служака до мозга костей, второй – барин-самодур, державший в своём имении крепостной театр с гаремом из актрис.
Турки дрогнули после разгрома при Батыне. Один за другим падали города: Рущук, Никополь, Плевна... Казалось, ещё немного, и Константинополь увидит русские знамёна. В Петербурге уже готовили торжественную встречу победителю.
[Любопытная деталь: В 35 лет Николай Каменский имел все высшие ордена Российской империи, включая Андрея Первозванного – случай по тем временам исключительный]
Но судьба готовила свой последний, самый жестокий удар. Январским утром 1811 года, осматривая позиции под Ловчей, Каменский почувствовал первые признаки странной болезни. Холодный пот, жар, мучительная боль в висках.
Роковой 1811-й
Одесское солнце нещадно палило, но в комнате генерала от инфантерии Каменского царил полумрак. Плотно задёрнутые шторы, тяжёлый запах лекарств, тихий шёпот докторов у постели больного. Лихорадка, начавшаяся на Дунае, превратилась в настоящий огненный смерч, пожиравший силы прославленного полководца.
— Войска... Где донесения о войсках? — в бреду спрашивал Каменский.
Но армия была уже далеко. В марте он передал командование Ланжерону, а сам отправился в Одессу подлечиться. Как оказалось – умирать.
[Историческая справка: До сих пор точно неизвестно, какая болезнь свела в могилу 35-летнего генерала. Некоторые историки предполагают тиф, другие – последствия старых ран]
Четвёртого мая 1811 года колокола одесских церквей звонили особенно печально. Хоронили человека, которого ещё несколько месяцев назад называли новым Суворовым. На его место назначили Кутузова, того самого, что позже прославится в войне с Наполеоном.
А что же наследие "Чёртова генерала"? Его полководческий опыт, его победы, его забота о солдатах? Всё растворилось в громе 1812 года. Новые герои, новые подвиги, новые имена.
Говорят, старые солдаты его полков до конца дней хранили потёртые портреты своего командира. А в офицерских собраниях ещё долго вспоминали генерала, который не боялся перечить самому императору, если дело касалось солдатского благополучия.
Медная табличка на стене Севского полка, вот и всё, что осталось от человека, который мог изменить ход русской истории. Впрочем, нет. Остались ещё письма Суворова, где он называет молодого генерала своим лучшим учеником. Остались победные реляции. И осталась память о командире, для которого честь и долг значили больше придворной карьеры.
А может, именно поэтому его и забыли? Слишком прям, слишком честен, слишком похож на своего великого учителя. Такие люди неудобны при любом дворе, что в начале XIX века, что сейчас.