Всё знаешь! И каков подсознательный идеал, и как он себя материально выдаёт (странностями), и что механизм творения не такой, как в прикладном искусстве (образный), а катарсический (как итог противоречий)… Ну всё знаешь. Например, про Анну Ахматову. А подходишь к конкретному произведению и… Стоп. – Вечная мука все эти общие, вообще-то, слова технологические воплотить в конкретные анализ и синтез.
С Ахматовой последнее время – особенно. Потому что в самое последнее время мне стало ясно, что душевная катастрофа, которая всегда порождает философское ницшеанство, обрушилась на неё не извне (как это чаще всего случается с ницшеанцами: у Чехова – чахотка, у Ницше – отсутствие женщин, у Левитана – болезнь сердца, у Сезанна – жестокий отец, у Нестерова – Бог отнял любимую жену), а изнутри. Такая уродилась – уродка душевная: не умеет любить. И у всех – атас! – ненависть ко всему Этому миру. И – бегство (через творчество): в принципиально недостижимое метафизическое иномирие (только тем и хорошее, что творец {и сотворец, восприемник} эту принципиальную недостижимость УМЕЕТ выразить).
Никого и ничто Ахматова не любила: ни мужчин, ни сына, ни родину. Одну только Вечность. Неизменяемую. И свою поэтическую славу как слабый аналог Вечности. Потому слабый, что она ж понимала, что через 1000, скажем, лет её забудут. Разве что имя останется, как у Гомера (ну кто его читает через 3000 лет? Знакомая филолог говорила, какая это была мука в институте – как-то делать вид, что читала «Илиаду»).
И Сталин в виде имени, пожалуй, сохранится. Поэтому имело смысл воспеть реальные причины, по которым он уже славен. С другой стороны, он связан с победой неисключительных над исключительными, последние менее ненавистны были Ахматовой, и имело смысл в связи с ним и над быдлом посмеяться.
Пример второго:
Защитникам Сталина
Это те, что кричали: "Варраву
Отпусти нам для праздника", те
Что велели Сократу отраву
Пить в тюремной глухой тесноте.
.
Им бы этот же вылить напиток
В их невинно клевещущий рот,
Этим милым любителям пыток,
Знатокам в производстве сирот.
1962?
Первые христиане считались в Римской империи безнравственными людьми, потому что были – каждый! – верны своим убеждениям, не смотря ни на что. Не считались с мнением тогдашнего большинства. То же и с главным из них, с Христом. То же и с Сократом. Он, видите ли, ради истины говорил людям правду в глаза, тоже не считаясь ни с чем (может, иногда приличнее всё же промолчать? – нет!). А Сталин, получается, был сторонником большинства. – Ату его! И тех, кто за него…
Правда, здесь можно усмотреть не философское ницшеанство, ненавидящее всех, а недоницшеанство, так сказать, бытовое ницшеанство: важно сверхчеловеку просто быть выше остальных – и всё. Кого-то попирать. Этакое сверхмещанство: Своёёёёё!
Есть осложнение. Супериндивидуалисты в общественных битвах умеют объединяться в коллективы индивидуалистов. Те же фашисты – ближайший пример. И у них может блеснуть некий обществизм. А за тем мерещится гуманизм. А за тем – нехорошо, когда к своим применяют силу. Память вдруг становится короткой. И – не моги с нами по-плохому.
Неисключительным надо не расслабляться при таком повороте стихотворения. И отметить, что на духовной высоте философского ницшеанства Ахматова тут не удержалась.
А что здесь?
21 Декабря 1949 года (70-летие Сталина)
Пусть миру этот день запомнится навеки,
Пусть будет вечности завещан этот час.
Легенда говорит о мудром человеке,
Что каждого из нас от страшной смерти спас.
.
Ликует вся страна в лучах зари янтарной,
И радости чистейшей нет преград, —
И древний Самарканд, и Мурманск заполярный,
И дважды Сталиным спасённый Ленинград
.
В день новолетия учителя и друга
Песнь светлой благодарности поют, —
Пускай вокруг неистовствует вьюга
Или фиалки горные цветут.
.
И вторят городам Советского Союза
Всех дружеских республик города
И труженики те, которых душат узы,
Но чья свободна речь и чья душа горда.
.
И вольно думы их летят к столице славы,
К высокому Кремлю — борцу за вечный свет,
Откуда в полночь гимн несётся величавый
И на весь мир звучит, как помощь и привет.
Здесь есть, во-первых, столь любимые мною недопонятности. Даже просто непонятность. – Слова: «дважды Сталиным спасённый Ленинград», - вполне могут сойти за издевательство. Дважды спасли жителей Ленинграда кошки. Первый раз, когда дали себя съесть. Второй раз, когда их, подвезённых в количестве 2 товарных вагона, доставили в сам Ленинград, и они покончили с крысами, которые уже стали нападать на ходящих людей.
Ну, или подколки нет, и имеются в виду две операции: «Искра» (12 – 18 января 1943-го, прорыв блокады) и «Январский гром» (14 – 27 января 1944-го, снятие блокады).
За подколку говорят слова: «которых душат узы, / Но чья свободна речь и чья душа горда». Это те, кто попал под репрессии зря, но не изменил своим идеалам. Если они были большевики, они большевиками и остались. Троцкисты – троцкистами, монархисты – монархистами. Все остальные – пресмыкающееся большинство. Но как тогда отнестись к словам, относящимся к большинству советских людей: «каждого из нас», «вся страна», «Самарканд, и Мурманск» и т.д.? Или тут работает принцип естественности, не по указке?
Ещё одна непонятность: «фиалки горные цветут». – Это 21-то декабря!.. – Или это опять гимн независимости ни от чего. Абсурд? – Даёшь абсурд! Он признак иномирия, в котором всё не так, как в Этом проклятом мире правил и причинности. Его, иномирие, можно выразить и впрямую: «навеки», «вечности», «вольно», «вечный». – Важно их произнести, а в каком логическом контексте – не важно, ибо логика – то же, что и причинность: презренна. Как и повод написания стихотворения – «70-летие Сталина».
Как факт – ещё одна белиберда: «И вторят городам Советского Союза / Всех дружеских республик города». – Будто это не одно и то же.
Наконец вот это: «каждого из нас от страшной смерти спас». Это можно понимать не как литературную гиперболу, а как насмешку над Этим миром, в котором в принципе есть смерть, и за то одно Он достоин презрения со стороны философского ницшеанства. Презрения, как и люди, страшащиеся смерти. Ницшеанец смерти не боится. Он с нею играет.
Познер рассказал, что во время войны его, ещё несмышлёныша, как еврея, прятала от фашистских оккупантов француженка: «На живых немцев тебе смотреть нель-зя! Только на мёртвых!». – Почему? – Потому что добрые французы вообще-то сказали немцам, что тут место очень опасное из-за течений, поэтому лучше в море не купаться. Но что такое поучения для истинных фашистов? – Наоборот! Они бравировали своим бесстрашием. И купались. И тонули один за другим, и плыли утопленники мимо окон домика, где прятали мальчика. И вот на них пацану смотреть разрешалось.
И Ахматова смеётся над своим читателем, наверняка боящимся смерти. Смотрите, как она сгустила З и С в этой строчке:
что каждого изнас от страшной смерти спас
Я больше скажу. В «смерти» есть «с» и «т» из слова «Сталин», символа смерти для Ахматовой. Не боится она его.
что каждого из нас от страшной смерти спас
Худо-бедно я накропал доводов для обоснования философского ницшеанства Ахматовой в этом стихотворении.
Но в следующем, подобном по теме, ничего не могу.
И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображённая земля.
.
И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.
.
Своих трудов, своих деяний
Он видит спелые плоды,
Громады величавых зданий,
Мосты, заводы и сады.
.
Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, —
Вот отчего так твёрд и молод
Москвы необоримый дух.
.
И благодарного народа
Вождь слышит голос:
“Мы пришли
Сказать, — где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли!”
Декабрь 1949
Разве что понимать всё как-то наоборот. Но не в экономическом смысле. У Ахматовой не было информации, что СССР сплоховал, выбрав старую, мобилизационную экономику.
«Начиная с 1948 г. промышленность в полной мере испытала трудности, вызванные сверхволюнтаристским пересмотром показателей четвертого пятилетнего плана» (https://intuit.ru/studies/courses/3625/867/lecture/31103).
Ахматова не могла знать про провальную невосприимчивость (кроме атомной и ракетной областей) такой экономики в эпоху начавшейся (на Западе) НТР, научно-технической революции.
Зато она могла очень хорошо чувствовать курс на продолжение довоенного омещанивания народа, что ненавистно ницшеанству: «Преображённая земля», «Громады величавых зданий, / Мосты, заводы и сады», «величие земли».
То есть всё это материальное фонтанирование есть фига в кармане.
След этого в абсурде: «где Сталин, там свобода». И в «Мы пришли / Сказать». – Народ ничего не мог сказать. В 1949 году мне было 11 лет, и, прочти я эти стихи тогда, я б в них не заметил бы никакого подвоха. Но в 1957 году (мне было уже 19 лет) меня уже чуть не выгнали из комсомола и института, так как я, избранный комсоргом группы, принялся практически заниматься коммунистическим воспитанием нас – отказаться от вранья: на собраниях мы одни, а вне их – другие.
Так что Ахматова писала эти стихи с тем большей внутренней яростью, чем больше в них внешней радости.
30 апреля 2025 г.
