Остаться одной. Прямо сейчас. Во что бы то ни стало. Укутаться в одеяло, неаккуратно стянутое с кровати, в том углу балкона, куда не засекают меткие и скрупулезные иголки дождя и цедить минуты, растягивая эту историю, единолично, ни с кем не делясь, не распыляя. Казалось, именно такой способ вернейший из всех существующих, чтобы сбавить скорость синтеза сладкой амброзии жизни в невесомые воспоминания. Все происходило пока еще здесь и сейчас: мой последний вечер в Карпатских горах.
«Уходи сейчас. По-английски. На раз-два-три поднимайся тихонечко. Беззвучно, по ковру ступай себе, никто не заметит»… - снова и снова крутилось в голове, гипнотизируя как будто, только не на действие, а наоборот - я оцепенело оставалась на месте. Но веки тяжелели вместе с реальностью, в которую на первых парах верилось с трудом, а сейчас неизбежность настигала: пора прощаться. Навсегда. Без вариантов.
В горле встал комок. Звуки долетали откуда-то издалека, искажаясь и теряя смысл. Я не пыталась его ловить, вернуть, найти, просто перестала вникать в разговор за столиком среди экзотических растений в массивных кадках. Как и большинство вечеров, прощальный мы проводили в зимнем саду отеля.
Влад, нарочито громко смеялся, заражая и собеседников весельем тоже, задавая тон вечеринки – а как же иначе, «мы же на отдыхе». Это он всегда так повторял, стоило мне загрустить или завести разговор о чем-то серьезном. Но сейчас будто совсем перестал меня замечать. Если только не брать в расчет ладошку, которую не отпускал, и прямо этим «замком» жестикулировал в самых эмоциональных моментах. Ах да, и нескольких поцелуев в шею, слегка, самую малость, улыбающих.
А все, между прочим, отлично совпало: как раз сегодня мне не нужно было внимание. Я осознанно и безвозвратно упустила тему череды реплик, словно увлеченно играя в собственной голове в микроскопические шахматы, тщательно и далеко вперед просчитывая ходы, обыгрывая себя и проигрывая себе. Шахматные часы тикали, фигуры двигались: капкан, гамбит, миттельшпиль... И пат! Вроде и финал, но, в то же время, ничья, недосказанность, зацикливающая на себе.
Целых четырнадцать дней подряд (впервые в жизни!) я мастерски не просила объяснений, оправданий – ни у кого, и что самое главное, у себя. А теперь эта способность растворялась, приподнимая камуфляж над хорошенько замаскированным здравым смыслом. И в этой картине спросить «что дальше?» казалось унизительным и болезненным, а титры "the end" – легкими, естественными и единственно правильными. На то оно и кино. Классное, конечно, жалко, что заканчивается. «Все правильно, пора» - как на поручень, опираясь на мелькнувшую внутри категоричность, я вышла из-за стола. Неслышно прошла по длинной узкой оранжерее в холл и, не дожидаясь лифта, по лестнице поднялась на третий этаж.
Ненадолго задержалась у двери в номер с магнитной карточкой в руке прежде, чем приложить ее к замку. За старыми деревянными рамами коридорного окна играл на металлическом барабане отлива крупный горный дождь. Его уверенный ритм вернул четкость звукам вокруг. Капли отмеряли новое время, в котором горы, Влад и этот дождь были бы уже в прошлом. Все, смирись. Про-шло. Курортные романы как жанр не предусматривают эпилога. Я почему-то это знала. Откуда только - «на курорте» я впервые. Видимо, слышала подобных историй достаточно. Зато Влад – профи и весь прошедший день делал вид, будто не помнит или не знает, что завтра я уеду. И я покорно принимала правила игры – по течению, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы все было легко до конца.
Я открыла дверь, машинально смахнула с ног вьетнамки и, так и не зажигая свет, прошла через всю комнату к балкону. Темнота вокруг дышала влажной свежестью. Отель, построенный на возвышенности, казалось, был создан для того, чтобы дыхание перехватывало в любое время суток, при любой погоде, жильцам любого этажа: весь мир у ног.
- Это же «Песнь о Шамбале», «Песнь о Шамбале»… - повторяла я вслух, стоя на этом балконе впервые. И горы, в деталях материализующие то, что раньше встречалось только в 2D, своими глазами я видела тоже впервые: рассвет поразительно, до штрихов и оттенков копировал Рериха. А еще впервые рядом не было совсем никого, с кем разделить эти чувства – на поиски своей Шамбалы я приехала одна, но восторгу внутри было тесно, он рвался наружу, в голос. А почему бы и нет, можно себе позволить. И можно быть на этом балконе хоть целый день, пропуская все остальное, предусмотренное туристическим ваучером. Просто любоваться до бесконечности…
И дышать. Воздух был сладким, пьянящим и изысканным, как любимое мое спуманте. Хотелось, вдыхать хотя бы немного глубже, чем умеешь, задерживать дольше, сохранять в себе, чтобы потом во всех красках рассказывать о том, что дышала им, как рассказывают о восхождениях и свершениях. И уже тогда, с первой минуты их встречи, жалела о том, что нельзя, как сувенир, взять его с собой, чтобы хвастаться друзьям, коллегам и даже случайным знакомым – это вам не магнитики какие-то!
Я вернулась в комнату, стянула с кровати пышное одеяло в белоснежном пододеяльнике, явно не предусмотренном для балконных посиделок, и, завернувшись в него, снова вышла, присела на пластиковый стул, довольно узкий и неудобный для настолько объемной "куколки". Босые ступни моментально замерзли на кафельном полу, и чтобы, пусть и запоздало, но тщательно укутать их, мне пришлось немало поелозить.
За перилами все так же вальяжно и степенно продолжался дождь. Как будто колебался между "лень угомониться" и "лень идти дальше".
«Интересно, он сразу такой холодный или капли остывают уже на лету?» – подумала я, поймав одну ладошкой и тут же стряхнув, чтобы спрятать руку обратно в одеяло.
Так уж совпало, что ровно так же я смотрела с балкона на дождь, подставляя воде ладони, в первый день отпуска. Только дождь тогда был совсем не такой. Заигрывая с раскочегаренным послеобеденным солнцем, он щедро и весело сыпался прямо из недр светлого пуха облаков – ни туч, ни ветра. Крупные жемчужины играли на лету перламутром, отскакивали от тротуаров между альпийскими горками и исчезали в траве, напористо и непоколебимо прибивали пыль на клумбах с цветущими ирисами, усиливая яркость тонов цвета и аромата до грани возможного. Они все еще играли с миром, когда на небе появилась радуга. Краски проявлялись в синеве постепенно, как будто на снимке в кювете, пока не стали, наконец, полными, на все небо, и настолько плотными, что сравнивать стоило было бы не с фотографией, а с детским рисунком, для которого малыш не пожалел гуаши и усердия. На свои балконы выходили все отдыхающие, кому посчастливилось вовремя заметить это волшебство. Фасад здания напоминал зрительный зал на премьере – полный аншлаг! И все снимают, фотографируют…
...А теперь, когда все заканчивалось, дождь, перепачкав тучами небо, запустил густеющие сумерки чуть ли не с самого утра. У солнца не было ни единого шанса. Никакого волшебства – банальная непогода. Местные говорили, теперь уже надолго – легкая анестезия для возвращения в будни, с волшебством в принципе не имеющие ничего общего. Неумолимо открывался портал в обыденность, жизнь возвращалась на круги своя, а я – в свой круг, в радиусе которого, как ни крути, не было ни гор, ни возможности на целый день оставлять на прикроватной тумбочке часы, мобильный, необходимость что-то решать, с чем-то справляться, уставать, успевать, мочь. Моя привычная жизнь, на две недели поставленная на паузу, требовала немедленного включения: нравится, не нравится, живи меня дальше, девочка.
«Блин, в среду к врачу,» - кольнуло то, о чем так легко забывалось здесь. Только сейчас я поняла вдруг, что за все время общения с врачами в санатории ни разу не почувствовала себя «на приеме» в том смысле, который он обрел для меня почти уже год назад. Ни единого флешбэка в операционную, в реанимацию, в вездесущий запах плохо приготовленной тушеной капусты, не оставлявший свежему воздуху ни единого уголочка гигантского онкологического центра, и даже в сквере на территории, казалось, пахло так же. Не вспоминать это еще и столько времени – сверхспособность, о которой до Карпат не приходило в голову даже взмечтнуть, оказалась элементарной в постижении. Все еще обладая ей, я смахнула с дисплея своего воображения навязывавшуюся «под шумок» картину, где я из последних сил считаю прорезиненные минуты под метроном в аппарате МРТ, бесконечно жду на дерматиновой скамейке, когда, наконец, назовут мою фамилию, и на ватных ногах иду вдоль череды ожидающих, сужающей и без того узкий желтый коридор до клаустрофобии - невозможно пройти не боком, не задев кого-то, не извиняясь за это и как будто немного за то, что ты уже дождался своей очереди… Как минимум сейчас, в одеяльном коконе на расстоянии вытянутой руки от горного дождя, пусть и холодного, можно не думать об этом.
«Если бы только Влад был рядом…», - кольнула в голове еще одна иголка, но тут же затерялась в стоге мягкого сена самообладания. Действительно, зачем ковырять то, что вообще не болит, превращать в пошленькую мелодраму превосходное произведение. Воспоминания этих дней были достаточно сильными, чтобы перекрыть все, что было до и будет после, бескомпромиссно, но мягко. Льнуть к ним и перелистывать снова и снова, как пухлый фотоальбом, засмотренный до дыр и каждый раз все равно таящий новые грани драгоценных моментов, - единственное, чего хотелось и можно было себе позволить. И ни единой причины этому не поддаться. Поддаваться, кстати, тоже талант, который я впервые открыла в себе «на водах».
До приезда в Прикарпатье я видела такие курорты только в старых советских фильмах, в которых манерные профессорские семьи отправлялись пить «боржом» и гулять по променадам с ажурными зонтиками, а в ротондах между цветущих гортензий играли оркестры. Каково же было мое удивление, когда кадры ожили вокруг меня – вот ровно так, как прописывал сценарист, воссоздавал режиссер, играли актеры почти полвека назад, разве что без ажурных зонтиков. И еще удивительнее было то, что вокруг было такое лето, каким оно запомнилось с детства - яркое и жаркое, и в той же степени безмятежное. Время словно повернулось вспять, и я, как на машине времени, вернулась в солнечную тишину, узнала вкус черники, которую когда-то ела в лесу прямо с упругих граненых веточек – точь-в-точь такую же ягоду продавали местные бабушки на импровизированном рынке по пути на бювет. И так же, как и тогда, никуда невозможно было опоздать – броди по променаду себе между гортензий…
Я поражалась тому, насколько этот отпуск превосходил то, что я себе представляла до того, как вышла на перрон в Ивано-Франковске. Ожидания я стойко от себя гнала, одергивала от предположений, как там оно будет. Да и что тут фантазировать: санаторий на Украине, наверняка, густонаселенный пенсионерами, поехать в который рекомендовали врачи и заставляла безысходность – авиаперелеты в силу болезни все еще оставались под запретом. Но я старалась находить позитив: какая-никакая смена привычного окружения, новые впечатления, роуминг… И уж совсем теплое, живое чувство появилось внутри с подтверждением брони отеля и билетов: предвкушение, что ли? – с удивлением тогда заподозрила я.
Видимо, чуда хотелось достаточно сильно, чтобы оно случилось. Я ценила, благодарила и, проживая, крепко сжимала каждую минуту, как красивый теплый камушек в кулачке, с легкой улыбкой, магнетически притягивающей себе подобных. А люди здесь улыбались щедро. Все без исключения. Персонал на ресепшене – приветственно, в кассах – благодарно, в процедурных кабинетах – устало. И на всех отдыхающих, наводнивших собой отель, была одна широченная улыбка – пароль единого курортного Ордена блаженства и неги. Так мне улыбнулся и Влад.
Продолжение следует...