— Я тебе говорю, она глаза на меня свои мертвые выкатила! Стоит у дверей — и молчит!
— Бабушка?..
— Нет, блин! Конечно бабка!
Смех, конечно, был нервный. Потому что когда ты сидишь ночью на кухне и твоя младшая сестра рассказывает, что в два часа ночи её навещает мёртвая родственница — весельем это назвать сложно.
А теперь отмотаем немного назад.
Всё начадось с поездки в деревню....
— Только, прошу, не лезьте к ней. Побудете в доме, покормите, приберите и своими делами потом займитесь.
Это мама так нас инструктировала. Мне тогда было восемнадцать, Яне только исполнилось одиннадцать — на лето в деревню, к прабабке. Мол, природу повидаете, от гаджетов оторвётесь, воздухом подышите.
Ага. Воздухом там можно было только закашляться. Всё напоминало болото — запахи гнили, перекисших ягод, комары, которые размером с голубя.
И бабка. Наша прабабка Марфа.
Сказать, что она нас ненавидела — ничего не сказать. Я не знаю, почему мама вообще настаивала на этих поездках. Бабка ворчала, плевалась, называла меня "бестолочью" , а Яну — "глазастой тварью" . Прямо так и говорила. Иногда — шёпотом, иногда — сквозь зубы. Но она это говорила.
— У неё глаза ведьмины, — однажды пробурчала Марфа, глядя на Яну, когда та играла с куклой у окна.
— Такие ж были у меня в 42-м.
Я не знал, что это значит. И лучше бы не знал.
Прабабка не просто была злая. Она была… будто гнила изнутри. От неё пахло… не как от старого человека, нет. А как от чего-то, что давно должно было быть под землёй.
Она не выходила из комнаты, не ела при нас, но… всё время слышно было, как она бормочет какие-то непонятные слова.
Иногда ночью слышались стуки. Будто кто-то ногтями по полу чертит. Я думал — мыши. Потом — ветки по крыше. Но Яна однажды сказала:
— Она ходит. Слышишь?
— Кто?
— Бабка. Только ног у неё нет.
И вот тогда мне стало по-настоящему страшно.
А потом Яна неожиданно заболела.
Сначала — просто температура. Потом — глаза. Они наливались красным, потом — становились мутными. Мы поехали с ней в больницу, в райцентр. Врачи только плечами пожимали:
— У ребёнка как будто... истощение энергетики. Простите за формулировку, но это словно "высасывание".
Я не знал, что это значит. И что мне делать с сестрой, тоже не знал.
Пока мама металась между городом и деревней, пока мы бегали по аптекам и сдавали анализы, Яна становилась всё более... чужой. Она не реагировала на имя. Не ела. Пугалась зеркал. Смотрела на дверь. И часто говорила:
— Она опять приходила. И пела мне про кости.
— Про какие кости?
— Про белые. Говорила: "Скоро станешь лёгкая, как кость, и спустишься ко мне под землю".
После таких слов я почувствовал жуткий страх и испытал какую-то панику.
Потом попытался выкинуть это из головы. Потом — поставил свечу в церкви. Потом — позвонил батюшке. Потом — поговорил с психиатром. Всё без толку. Яна угасала.
А бабка теперь всё лежала. Не вставала. И только иногда кричала из своей комнаты:
— Убирайте её! Она мне дом марает!
И тут я нашёл дневник...
Старый, потёртый, будто из собачьей кожи. За шкафом, в бабкиной комнате, когда я искал веники. Он был замотан в тряпку и пах серой.
На первых страницах — что-то вроде мемуаров. Про войну. Про голод. Про село, в котором люди умирали.
А потом пошло странное. Рецепты. Зашептывания. Описания ритуалов.
И — список. Из имён.
На 18-м месте — "Аграфена, дочь Глафиры — забрана".
На 19-м — "Малышка с глазами ведьмы" .
И рядом — дата. День, когда Яне стало плохо.
У меня руки затряслись. Я взял дневник и пошёл в церковь.
Батюшка посмотрел — и побледнел.
— Унеси это. Немедленно. Это не твоя бабушка писала. Это писала... одержимая.
— Что мне делать?
Он только покачал головой.
— Уходи оттуда. И возьми сестру.
Но взять её было уже не так просто. Она почти не говорила. Сидела у окна. И, казалось, ждала. Когда мы с матерью пытались увезти её домой, она падала на пол, кричала на всё село, в общем, вела снбя неадекватно.
— Чего ты ждёшь? — спросил я.
— Она сказала, скоро я буду без лица.
Я не понял.
— Как это — без лица?
— У мёртвых нет лица, — ответила Яна и усмехнулась так, что мне захотелось выскочить в окно.
Ночь. Я проснулся от скрежета...
Кто-то ходил по коридору. Тяжело, шаркая, но быстро.
Я выглянул — и увидел, как бабка стоит у двери в комнату Яны. И держит что-то в руке. Маленький мешочек.
— Эй! — крикнул я.
— Что ты там делаешь?
Она повернулась. И... это не было лицо бабушки.
Глаза — как высохшие ягоды. Рот — рваный, с ржавыми зубами. А кожа... кожа шевелилась. Как будто под ней кто-то скребётся.
Она прошипела:
— Поздно. Она уже моя.
Я не знаю, что на меня нашло. Я схватил свечку. Потом — дневник. Потом — спички. Всё это швырнул в угол бабкиной комнаты и поджёг.
Бабка завизжала. Такой звук я слышал только в фильмах про экзорцизм.
Она бросилась ко мне. Упала. Начала грызть пол.
Я вытащил Яну на улицу.
Дом горел. А внутри кто-то пел. Детским голосом. Протяжно и фальшиво. Всё ту же песню про кости.
Скоро и пожарные приехали. Но тушить уже было нечего. Дом сгорел. Нас проверяли в полиции, задавали вопросы. Я отвечал, мол, ничего не знаю. Сошлись на том, что произошло короткое замыкание.
Бабка сгорела в пожаре. Яна выжила. Но она больше не та.
— Тебе лучше? — спрашиваю её иногда.
Она кивает. А потом добавляет:
— А ты знаешь, что у мёртвых нет лица?
— Яна…
— Но у меня будет. Я его себе найду.
И самое жуткое были не ее слова, а её голос. Он был старый, скрипучий, как у нашей бабки Марфы.