Бабкин дом стоял на отшибе поселка, у края леса, окруженный березками, черемухой и старой, высокой сосной, посаженной еще в пятидесятые годы дедом. Ее хранили и оберегали всегда.
Теперь, деревянный забор покосился, потемневшие бревна избы, мрачно нависали над палисадником, где прежде всегда красовались яркие цветы, создавая великолепный разноцветный хоровод. Окна темными бойницами смотрели на угасшую красоту, поросшую крапивой и сорняками. Хмель опутал покосившийся забор, лучше любых оков, образуя неприступную стену...
Татьяна пригорюнилась сперва, но вздохнув тяжело, шагнула за калитку, принялась за уборку. Содрала грязные шторы с окна, вымела паутину, пыль, перемыла стены, полы, посуду, расставила нормально обветшалую мебель и приукрасила комнату салфетками, найденными в скрипучем шифоньере, половиками. Застелила стол, вышитой яркими маками скатертью, постель свежим бельем, накрыла гобеленовым покрывалом. Получилось замечательно, уютно. Протерла бабкин портрет.
- Вот бабушка, теперь и я буду жить здесь, некуда мне больше податься, помоги мне тут освоиться, я же такая безрукая у тебя!
Татьяна заплакала, вспомнив, как в детстве, старая Настасья выговаривала ей за пролитое молоко или разбитую чашку.
- Как ты жить будешь, шалопутная, безрукая, крутишься все, вертишься, егоза несмышленая.
Вот и довертелась. С мужем развелась, жилья своего нет. Городской так и не стала, не прижилась. Пришлось вернуться в заброшенный деревенский дом. Даже удивительно ей было узнать, что за пятнадцать лет, пока стоял он закрытым после бабкиной смерти, ничего не тронули в нем, не своровали. Как будто ждал он ее, надеялся на возвращение. Боялись, наверное, люди. Ходили упорные слухи, что дом заколдован, а бабка Настасья – ведьма и по ночам возвращается в свои покои. Кто-то видел, что свет в окне горит каждую ночь. Поэтому обходили это место стороной. Тропинка к дому заросла, оставляя времени вершить невидимый суд над двором.
На удивление селян, Татьяна быстро освоилась в доме. Завела курочек – несушек с десяток, которые исправно неслись, козу Маньку, дающую три литра молока и приютила бездомного пса, назвав его Тузиком. Научилась топить печь, носила воду из родника, по вечерам скучала, пока не прикупила в районе телевизор. Старая покосившаяся антенна принимала только два канала, но и этого с лихвой хватало, рассеивать, наваливавшуюся иногда, грусть – печаль.
Одна совсем. Мужа нет, детей нет. Аборт пришлось сделать, когда Антон категорически заявил, что хочет жить для себя, а не растить неблагодарных спиногрызов, претендующих на родительское наследство. Но счастья от этого больше не стало. Только появилось охлаждение друг к другу, потом частые командировки. Развод был быстрым и резким.
- Я люблю другую. В отличие от тебя она может родить ребенка, не пустоцвет.
- Ты же сам требовал избавиться от плода.
- А ты что, не женщина? Сразу побежала, обрадовалась, могла бы настоять на своем. В общем, ухожу я от тебя. Вернее, ты. Делим все по справедливости. Вот твой чемодан, с которым ты пришла ко мне и вещи свои можешь забрать, мне они не нужны. Да, книги еще. Я их не читаю. И все. Думаю, два часа на сборы тебе хватит.
Теперь он живет с другой, растит двух ее детей от первого брака и своего, «долгожданного» сына, укорив бывшую жену в бездетности.
Обида жгла сердце, несправедливость бередила душу, а прощальная ухмылка Антона , когда закрывал он за ней дверь, терзала сознание. Как она могла полюбить такого жестокого негодяя, вруна, кобеля подзаборного?
Одна радость досталась ей – книги. Их она всегда любила читать. Там интересный мир, чужая прекрасная, удивительная жизнь, полная чудес, романтических историй, сулящих свои мечты и грезы. Устроилась сейчас в местную библиотеку. Помогает детям ориентироваться в широком просторе литературного хаоса.
На улице парило.
- Дождь будет, ливень, а может и гроза. – Предупредил ее ближний сосед вечером, закуривая по старинке козью ножку, когда она проходила мимо его двора.
- Почему? На небе же ни тучки.
- Вот и подмечай! – Дед затянулся, прокашлялся от дыма, - а дождь будет.
Гроза была знатная. Молнии, то и дело, рассекали тьму, нависшую над землей, озаряя небо. Гром гремел раскатистыми переливами, рокотом, гудел канонадой. Ветер выл в трубе. Трещали деревья за окном под натиском непогоды. Дождь бился в окна, умоляя пустить в дом, стекал по стеклу, разливался лужами, ручейками, больше напоминающими бурную реку.
Татьяна вглядывалась в бабулин портрет, молилась сидя на кровати и вскрикивала при каждом раскатистом ударе грома, кутаясь в одеяло. Тусклая свеча на столе трещала. Извивающиеся тени ползали по стенам, шторам. Было жутко страшно, но погасить свечу и погрузиться в полный мрак, было еще страшнее.
Свеча была единственной маленькой надеждой на светлое будущее.
Среди шума проливного дождя, послышался стук в калитку.
Женщина вжалась в кровать, укрылась с головой одеялом. Сердце билось со страшной силой. Стук повторился и громкий крик: «Пустите, ради бога!», привел ее в чувство.
- Живые! – Обрадовалась она, - Принесла же их нелегкая.
Выходить под ливень не хотелось.
Татьяна вскочила, накрылась пленкой и выскочила на крыльцо.
- Кто там?
- Пусти, хозяйка, а то смоет напрочь, безумие какое – то…
Тузик в будке, высунул немного морду, и снова, свернулся клубочком, прикрыв глаза. Потоки воды с крыши наполнили бочку рядом с крыльцом и вода, вытекала ручьем на дорожку.
- Светопреставление. – Выругались мужики. Молния озарила на секунду их высокие тела. – Конец света.
Танька испугалась вновь. «Что им тут нужно. В такую погоду добрые люди дома сидят, а не шастают по дорогам. Мало ли какие нехристи, а я их в дом?» - Пронеслось в голове. Сердце ёкнуло от страха, а деваться некуда.
Калитка была открыта, и эти двое уже шли к крыльцу. Один споткнулся о приступок, матюкнулся громко, и, прощупывая ногой дорогу, медленно пошел дальше.
- А что свет не включаешь, хозяйка? – Спросил коренастый, снимая накидку от дождя, мокрые туфли. Брюки его были закручены до колена. Ноги грязные.
- Вырубило. Видно снова обрыв на линии. Сейчас воду принесу.
- Километра три брели по грязи. Чуть сами не засели.
Она притащила таз, налила в него воды из ведра и подала полотенце.
- Холодная, греть не на чем.
Отошла в сторонку, наблюдая за гостями. Потом открыла старый шифоньер. Достала постельное белье, постелила на диване.
- Как здорово, что мы вас увидели, вернее свет в окне. Кругом темень беспросветная, грязь, буераки. Мерзость, непогода. И огонек! Маленький такой, а душу обогрел!
- А я говорил, что не стоит ехать сюда в эти дни. – Пробасил назидательно его товарищ, худой и длинный. – Болота круглм.
-Чая бы сейчас или водочки, для прогрева тела. Бррр, как холодно, весь до косточек промерз от сырости.
Хозяйка притащила штоф, тарелку с солеными огурчиками и пирожки.
- О, да тут праздник души.
- Вы только того, не бузите потом, а то выгоню на улицу, на сеновале спать будете.
- Что ты, спасительница! Не бойся, мы люди порядочные.
- Порядочные дома сидят, а не шастают по дорогам. – Огрызнулась Татьяна. Она боялась их, но одной находиться в такое время, было еще страшней.
- Да мы ехали в Волошино по делам, а тут дождь, как полил, дорогу враз развезло, застряли в общем. Пытались выскочить, не тут- то было, ещё больше увязли. Как вы только здесь живёте?
- Так и живём, спим, да хлеб жуём… - резко ответила она, вспоминая свою злость на мужа.
Мужики устало зевнули. Крепкий самогон сделал свое дело. Устроились на скрипучем диване и захрапели, согреваясь.
Утро было настолько солнечным, радостным, что хотелось петь и кричать. Птицы весело щебетали за окном, рядом блеяла коза. Тузик постыдно вилял хвостом за свое ночное поведение, грустными глазами вымаливая прощение хозяйки.
Борис открыл глаза, подошел к окну.
Во дворе уже кипела жизнь, хозяйка присела у собачьей будки.
- Ты мой золотой, испугался грозы? И гавкнуть не смел ночью. Ах, ты старый пес, испугался. Испугался! А молнии какие были. Видел? Страшно тебе было. Страшно! Ничего! – Татьяна гладила пса, и он блаженно млел под ее руками, от приятного милого прикосновения женских рук, нежного голоса. «Не злиться, понимает меня.» - Довольный прощением, прилег у будки, высунув язык.
Женщина встала и повернулась к дому. Она была приятна на вид, не стара, легко поднялась на крыльцо. Ситцевое платье в цветочек, облегало красивое тело, платок на голове скрывал волосы и возраст.
- О, встали уже, доброе утро! – Весело приветствовала гостей улыбкой.
- Утро доброе. Даже не вериться, что вчера было такое светопреставление.
- Да, всю грязь смыло. Умывайтесь, будем завтракать.
На столе появились молоко и оладьи с вареньем из крыжовника.
- Давно не ел такие вкусности. Борис, - мужчина протянул руку для знакомства. Татьяна отвернулась за чайником.
- Таня!
Позавтракав, мужчины засобирались освобождать свою машину.
Татьяна долго смотрела им вслед, ждала, сама не понимала чего. Они не оглянулись. Фигуры удалялись, исчезнув за поворотом. Что-то мягкое в этот момент коснулось ее сердца, разлилось по телу живительными волнами, отпустило печаль, залатало раны, ослабила хватку ненависть ко всем мужчинам. Глаза Бориса ей понравились. Было странное чувство, что она знает этого человека давно.
- Добрые глаза, мягкие и немного грустные. Почему не оглянулся?
Она развела руками в непонимании.
- Упппссс, девушка, очнись! Все кончено. Кто он и кто ты! Сразу видно – богатеи. Жить тебе здесь вечно под этой сосной и выть… волком от одиночества.
Три месяца пролетели незаметно. Все это время Борис решался на отчаянный шаг. Тосковал. Думал: а вдруг у нее есть мужчина, а вдруг он ей не нужен. Сердце сжималось от боли.
- Лучший способ все узнать – съездить на место, - ваши слова между прочим, - сказал однажды в поездке Юрий начальнику, опустившему голову в печали на заднем сиденье...
Борис Васильевич вскинул глаза.
-О чем это ты?
-Сами знаете. Главное, чтобы свет в окне не потух.
-Есть кто дома или нет? - Вопрос прозвучал резко. Татьяна вздрогнула всем телом и подалась к окну.
Тузик высунулся из будки, но узнав человека, лишь мотал хвостом.
У калитки стоял Борис.
- Не помешаю?
- Нет! – Обрадовалась она. Щеки покрылись алым румянцем, выдавая девичьи чувства.
- А я к вам.
- Ко мне?
- Вы мне очень понравились. И место здесь замечательное. А ваш палисадник очаровывает красками. Я не умею говорить красиво, простите мне это.
Тузик улегся, заскулив немного и прикрыв глаза от удовольствия.
- Прощаю!
-Я... хочу...
Больше слов не было, только долгий поцелуй, унесший влюбленных на седьмое небо.
А свет в окне горел всегда, яркий, живой, даже в самую лютую непогоду.