Перевод М. Зенкевич Простор! Быть свободным и вольно дышать. Гигантом расти, как безбрежная гладь, Со скоростью ветра скакать на коне Без троп, без пути по глухой целине. Простор! Океан, безгранично велик, Целует, как брата, большой материк. Бизоны с косматыми волнами грив Там движутся грозно, как бурный прилив. Не спросит охотник — ты друг или враг, И гостя пригреет вигвама очаг. Равнины Америки! Прерий простор! От берега моря, где волны шумят Привет чужестранцу, стремлюсь я назад, Я к вам возвращаюсь, к вам руки простер! Припустить? Сэр, взгляните, какой это конь! Паче — лучший мой друг. Он горяч, как огонь. Не узнаете вы по блестящим глазам, Что он слеп, как барсук… Расскажу я все вам… Мы лежали в траве золотой, словно клевер, На восток и на запад, на юг и на север Простирался сухой травяной океан Вдаль, где в Бразосе был наш охотничий стан. Мы лежали средь трав побуревших, сухих, Выжидая, когда скроет ночь нас троих; Убежала со мной индианка-невеста, И селенье ее краснокожих родн
Перевод М. Зенкевич
Простор! Быть свободным и вольно дышать.
Гигантом расти, как безбрежная гладь,
Со скоростью ветра скакать на коне
Без троп, без пути по глухой целине.
Простор! Океан, безгранично велик,
Целует, как брата, большой материк.
Бизоны с косматыми волнами грив
Там движутся грозно, как бурный прилив.
Не спросит охотник — ты друг или враг,
И гостя пригреет вигвама очаг.
Равнины Америки! Прерий простор!
От берега моря, где волны шумят
Привет чужестранцу, стремлюсь я назад,
Я к вам возвращаюсь, к вам руки простер!
Припустить? Сэр, взгляните, какой это конь!
Паче — лучший мой друг. Он горяч, как огонь.
Не узнаете вы по блестящим глазам,
Что он слеп, как барсук… Расскажу я все вам…
Мы лежали в траве золотой, словно клевер,
На восток и на запад, на юг и на север
Простирался сухой травяной океан
Вдаль, где в Бразосе был наш охотничий стан.
Мы лежали средь трав побуревших, сухих,
Выжидая, когда скроет ночь нас троих;
Убежала со мной индианка-невеста,
И селенье ее краснокожих родных
Отделяла от нас только ночь переезда.
Я держал ее руку, ловил ее взгляд,
И волос сине-черных роскошный каскад
Рассыпал, ниспадая с ее головы,
По груди красно-смуглой душистые струи.
Был в касанье ее жаркий трепет травы,
Принимавшей от солнца с небес поцелуи.
Ее голос воркующий, томен и густ,
О любви пробужденной шепнул мне украдкой,
И слетал каждый звук с ее розовых уст,
Как пчела, отягченная ношею сладкой.
Мы лежали в траве, старый Ревелс и я
И бежавшая с нами невеста моя.
«Сорок миль лишь, и больше ни фута…
Поверьте,Что настигнут нас здесь краснокожие черти,
Если только команчи напали на след, —
Проворчал старый Ревелс. — Но выхода нет,
Только ночь нас избавит от пыток и смерти».
Крепко лассо держа, он лежал на спине
И за солнцем следил. Вдруг в глухой тишине
Он вскочил, словно что-то почуяв во мгле,
И упал, и приник чутким ухом к земле.
Он поднялся — лицо, словно саван, бело,
Борода в серебре, а в глазах его пламя,
Как седой патриарх, он стоял перед нами,
Его голос звучал, как тревожный сигнал:
«Крепче лассо стяните! Взнуздайте коней!
Поскорей, поскорей ради жизни своей,
Чтоб спастись, пока время еще не ушло!
Подожженная прерия пышет пожаром.
Я услышал, когда к земле ухом прильнул,
Топот диких коней, как морской дальний гул,
И другой, отдаленный грохот и гуд,
То бизоны, гонимы пожаром, бегут.
Ураган так сметает все в бешенстве яром!»
Лассо мы затянули и быстро бегом
За конями погнались с уздой и седлом,
И, подпруги стянув, на коней мы вскочили
.Поскакали мы в Бразос, и воздух кругом
И свистел и гудел, а глаза нам слепил
Ярко-красными вспышками яростный пыл.
Настигал нас в пути ураган огневой
И катившийся черный ревущий прибой
В темном облаке едкого дыма и пыли.
Нет, ни вопля смятенья, ни слова моленья,
И не дрогнуло сердце от страха в груди,
Надо было спешить, смерть гналась позади,
Был один лишь на тысячи шанс на спасенье.
Двадцать миль!.. Тридцать миль!.. Вот пятно впереди…
Полоса… Это Бразос встает в отдаленье.
Закричал я — так радость была велика —
И направо взглянул, привставая слегка.
Где же Ревелс?.. Взглянул чрез плечо я в тревоге
И увидел, что, голову низко склоня,
Ревелс к шее споткнувшегося коня
Голой грудью припал и огонь красноногий
Быстро гнался за нами по травам сухим.
Рядом с Ревелсом мчался матерый бизон,
Гулко землю топча, словно прерий владыка,
Грозно гривой косматой он тряс, разъярен,
Пропылен и продымлен, и, жаром гоним,
Он ревел, будто бешеный, злобно и дико,
И торчащие в космах кривые рога
Устремлял, словно копья, вперед на врага.
Я взглянул еще раз, и, настигнут огнем,
Старый Ревелс исчез, мы скакали вдвоем…
Я пригнулся пониже, помедлил с минуту
И с тревогою тайной налево взглянул,
И навстречу из мрака роскошных волос
Мне в глаза ее взгляд лучезарный сверкнул,
Полный преданной, нежной любви, полный слез
И тревожной заботы, и, дымом окутав,
Пламя вверх к волосам ее пышным неслось.
Ее копь зашатался и рухнул без сил,
Я чрез пламя невесту мою подхватил,
В Бразос Паче домчал и меня и ее,
Он ослеп от огня, но мне дорог и мил… Вот и все!