Зима 1943 года, Восточный фронт, разрушенная деревня под Курском, отступление немецких войск
Эрих Вольф стоял у горящей избы, сжимая в руках мятую карту, на которой карандашные линии отступления казались насмешкой над всем, во что он когда-то верил. Деревня, еще вчера служившая опорным пунктом его роты, теперь пылала, и едкий дым щипал глаза, смешиваясь с запахом горелого дерева и сырой земли. Пламя лизало стены, пожирая соломенную крышу, и искры взлетали в ночное небо, как звезды, падающие в пропасть. Снег, покрывавший землю, был черным от сажи, а мороз пробирался под шинель, кусая кожу, несмотря на замотанный вокруг шеи шарф. Эрих, 24-летний фельдфебель, выглядел старше своих лет: его серые глаза, холодные, как сталь, и коротко стриженные волосы под каской придавали ему суровый вид человека, рожденного для войны. Но внутри него что-то треснуло, как лед под сапогами, и он не был уверен, сможет ли это скрыть.
Его взвод — двадцать измотанных солдат, чьи шинели были покрыты грязью и сажей, — суетился вокруг телеги, запряженной тощей лошадью, чьи ребра торчали, как обручи бочки. Они грузили раненых, ящики с патронами и скудные припасы, которые удалось спасти из огня. Лошадь фыркала, ее дыхание вырывалось облачками пара, а копыта скользили по обледенелой земле. Эрих смотрел на своих людей, и его сердце сжималось. Эти солдаты, еще недавно полные бравады, теперь были тенями самих себя: их лица, покрытые копотью, выражали не надежду, а усталость, граничащую с отчаянием. Зима 1943 года душила Восточный фронт, и немецкая армия, некогда непобедимая, теперь отступала, оставляя за собой пепел, могилы и вопросы, на которые никто не хотел отвечать.
Эрих был строг, но справедлив. Он верил в дисциплину, в долг, в то, что приказы — это нити, удерживающие мир от хаоса. Его отец, ветеран Первой мировой, учил его, что солдат должен быть машиной: точной, безупречной, не задающей вопросов. Но сегодня, глядя на своих людей, Эрих чувствовал, как эти нити рвутся. Он развернул карту, пытаясь разобрать карандашные пометки в тусклом свете пожара. Линии, нарисованные штабными офицерами, вели к сборному пункту в сорока километрах на запад, но Эрих знал: эти километры будут адом. Советские войска наступали, партизаны рыскали по лесам, а его взвод был на грани. Половина людей еле стояла на ногах, раненые стонали, а боеприпасов едва хватало на один бой.
— Быстрее, Ланг! — рявкнул он, заметив, как Пауль Ланг, 19-летний солдат с веснушками и испуганными глазами, возится с ящиком патронов, роняя их в снег. — Если русские нас догонят, ты будешь объяснять им, почему мы без боеприпасов!
Пауль вздрогнул, его худое лицо побледнело, а руки задрожали сильнее.
— Простите, герр фельдфебель, — пробормотал он, наклоняясь за упавшим патроном. — Я… я стараюсь, правда.
Эрих сжал челюсти, его взгляд смягчился, но голос остался резким.
— Старайся лучше, — сказал он, но тут же добавил тише: — И держи винтовку ближе, понял? Она — твоя жизнь.
— Так точно, — Пауль кивнул, его глаза забегали, как у загнанного зверя. Он подхватил ящик и потащил его к телеге, спотыкаясь о комья мерзлой земли.
Эрих отвернулся, чувствуя укол вины. Пауль был новобранцем, попавшим на фронт всего месяц назад. Его детское лицо и неуклюжие движения напоминали Эриху о младшем брате, Карле, который остался дома и писал письма, полные вопросов о войне. «Эрих, правда, что ты герой?» — спрашивал Карл в последнем письме. Эрих не ответил. Он не чувствовал себя героем, особенно теперь, когда смотрел на Пауля, который дрожал не только от холода, но и от страха. Он обещал себе присматривать за мальчишкой, но знал, что война не щадит обещаний.
Рядом Вальтер, старый ефрейтор с сединой в щетине, привязывал брезент к телеге. Его движения были медленными, но точными, как у человека, который слишком долго видел смерть, чтобы торопиться. Вальтер был ветераном, пережившим Сталинград, и его цинизм был острым, как штык.
— Эрих, — тихо сказал он, не поднимая глаз от узлов. — Это конец. Мы не отступаем, мы бежим. Русские идут по пятам, а у нас половина людей еле ходит. Ты это видишь.
Эрих сжал карту так, что бумага затрещала. Он ненавидел, когда Вальтер говорил правду, но не мог возразить.
— Мы выполняем приказ, Вальтер, — ответил он, стараясь звучать уверенно. — Дойдем до сборного пункта, перегруппируемся. Мы еще дадим бой.
Вальтер хмыкнул, его губы искривились в горькой усмешке.
— Бой? — переспросил он, наконец посмотрев на Эриха. Его глаза, мутные от усталости, были как зеркало, в котором отражалась вся война. — Ты сам в это веришь? Посмотри на них, — он кивнул на солдат, — они не бойцы, а призраки. А ты… ты все еще играешь в героя.
Эрих почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он шагнул ближе, его голос стал низким, почти угрожающим.
— Следи за языком, ефрейтор, — сказал он. — Мы солдаты, а не дезертиры. Приказ есть приказ.
Вальтер не отвел взгляд, но его плечи слегка опустились.
— Приказы… — пробормотал он, возвращаясь к брезенту. — Приказы нас загнали в эту яму. И они же нас и закопают.
Эрих отвернулся, его кулаки сжались. Он хотел рявкнуть, поставить Вальтера на место, но слова застряли в горле. В глубине души он знал, что ефрейтор прав. Они бежали. Не отступали, не перегруппировывались — бежали, как загнанные звери, преследуемые советскими танками и партизанами, которые, казалось, были повсюду. Но Эрих был фельдфебелем. Его долг — держать взвод вместе, даже если это означало лгать им. И себе.
Он подошел к телеге, где раненые стонали под брезентом. Один из них, молодой парень по имени Гюнтер, с перевязанной ногой, смотрел на Эриха мутными от боли глазами.
— Герр фельдфебель, — прохрипел он, его голос был слабым, как шепот. — Мы… мы дойдем? До своих?
Эрих заставил себя улыбнуться, хотя улыбка вышла натянутой.
— Дойдем, Гюнтер, — сказал он, положив руку на плечо раненого. — Ты только держись. Мы тебя не бросим.
Гюнтер кивнул, но его взгляд был полон сомнений. Эрих отвернулся, чувствуя, как ложь жжет язык. Он не знал, дойдут ли они. Он не знал, есть ли вообще «свои» там, куда они идут. Но он должен был говорить это, должен был держать их дух, даже если его собственный был на грани.
— Эй, фельдфебель! — крикнул кто-то из солдат, и Эрих обернулся. Это был Хельмут, коренастый парень из Саксонии, который всегда носил крестик на шее. Он стоял у края деревни, его винтовка была наготове. — Движение в лесу! Может, партизаны.
Эрих напрягся, его рука легла на пистолет у пояса. Он быстро подошел к Хельмуту, вглядываясь в темную кромку леса, где сосны стояли, как молчаливые стражи. Снег падал крупными хлопьями, мешая разглядеть что-либо, но Эрих почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Лес был живым, полным угроз, и он знал, что партизаны не прощают.
— Всем на позиции! — крикнул он, его голос прорезал ночную тишину. — Проверить оружие, приготовиться к маршу!
Солдаты зашевелились, их движения были вялыми, но послушными. Пауль, все еще дрожа, вскинул винтовку, его глаза метались по лесу. Вальтер, бросив брезент, занял позицию у телеги, его лицо было мрачным, но решительным. Хельмут остался на месте, целясь в темноту.
— Видишь что-нибудь? — спросил Эрих, прищурившись.
— Тени, — тихо ответил Хельмут. — Может, звери. А может, и нет.
Эрих кивнул, его пальцы сжали рукоять пистолета. Он знал, что партизаны не атакуют открыто — они ждут, выжидают, как волки, пока добыча не ослабнет. Но ждать он не мог. Каждый час в этой деревне приближал их к гибели.
— Двигайтесь! — крикнул он, возвращаясь к телеге. — Выступаем через пять минут! Ланг, помоги с ранеными. Вальтер, проверь, чтобы все были на ногах.
Вальтер бросил на него тяжелый взгляд, но кивнул. Пауль рванулся к телеге, его движения были неловкими, но старательными. Эрих сложил карту, сунул ее в карман и поправил каску. Он посмотрел на горящую избу, на снег, покрытый сажей, и подумал о доме — о матери, которая молилась за него каждую ночь, о Карле, который ждал историй о подвигах. Но подвигов не было. Была только война, грязь и приказы, которые он должен был выполнить.
— Герр фельдфебель, — раздался тихий голос, и Эрих обернулся. Это был Пауль, стоявший у телеги с ящиком в руках. Его лицо было бледным, а глаза — полными страха. — Мы… мы правда дойдем? Я… я не хочу умирать здесь.
Эрих посмотрел на него, и на миг ему показалось, что он видит Карла — такого же юного, такого же напуганного. Он положил руку на плечо Пауля, сжав его сильнее, чем нужно.
— Мы дойдем, Пауль, — сказал он, его голос был твердым, но внутри он чувствовал, как ложь жжет душу. — Я тебя вытащу. Обещаю.
Пауль кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке. Эрих отвернулся, чувствуя, как тяжесть этого обещания ложится на плечи. Он был их командиром. Он должен был вести их, даже если сам не знал, куда. Но в глубине души он чувствовал, что эта ночь — только начало, и война еще покажет ему, насколько хрупкими могут быть обещания.
Лес под Курском был молчаливым, но полным угроз. Высокие сосны, укрытые инеем, стояли как стражи, их ветви гнулись под тяжестью снега, а тени, отбрасываемые луной, казались живыми, готовыми в любой момент ожить и наброситься. Взвод Эриха Вольфа двигался через этот лес, оставив за спиной горящую деревню, чей дым все еще висел в воздухе, как напоминание о поражении. Снег скрипел под сапогами, дыхание солдат вырывалось облачками пара, а мороз пробирался под шинели, кусая кожу, несмотря на замотанные шарфы. Эрих шел впереди, сжимая винтовку Mauser, его серые глаза шарили по теням, выискивая малейший намек на опасность. Он чувствовал, что лес наблюдает за ними, и это чувство было тяжелее, чем рюкзак, давящий на плечи.
Его взвод — двадцать человек, измотанных и напуганных, — двигался в тишине, нарушаемой лишь скрипом телеги, которую тянула тощая лошадь. Раненые, укрытые брезентом, стонали при каждом толчке, а солдаты, шедшие рядом, молчали, их лица были покрыты грязью и сажей. Эрих знал, что они на пределе. Пауль Ланг, юный новобранец, чьи веснушки выделялись на бледном лице, шел чуть позади, его винтовка болталась на плече, а глаза метались по лесу, как у загнанного зверя. Вальтер, старый ефрейтор, замыкал колонну, его шаги были тяжелыми, но уверенными, а взгляд — мрачным, как зимнее небо. Хельмут, коренастый саксонец с крестиком на шее, шел рядом с телегой, шепотом молясь, чтобы Бог уберег их от того, что ждало впереди.
Эрих старался держать людей в узде, но чувствовал, как дисциплина трещит по швам. Приказ был прост: дойти до сборного пункта в сорока километрах на запад, но каждый шаг в этом лесу казался шагом в пропасть. Советские войска наступали, их танки ревели где-то вдали, а партизаны, о которых ходили страшные слухи, были повсюду. Эрих слышал истории о том, как они нападали из ниоткуда, оставляя за собой только тела и дым. Он сжал винтовку сильнее, его пальцы онемели от холода, но он не позволял себе расслабиться. Он был фельдфебелем. Его долг — вести взвод, даже если это означало идти вслепую.
— Держите строй, — тихо приказал он, его голос был резким, но не громким, чтобы не выдать их позицию. — Ланг, не отставай. И перестань глазеть по сторонам, будто за тобой черти гонятся.
Пауль вздрогнул, его винтовка дернулась в руках.
— Простите, герр фельдфебель, — пробормотал он, ускоряя шаг. — Просто… этот лес… он как живой.
— Лес как лес, — отрезал Эрих, но его собственное сердце билось быстрее, чем обычно. Он бросил взгляд на Пауля, чье детское лицо напоминало ему брата, Карла, и почувствовал укол вины. Он обещал защищать мальчишку, но знал, что война не щадит обещаний. — Смотри под ноги и держи винтовку наготове. Если что, стреляй, не думай.
— Так точно, — Пауль кивнул, но его голос дрожал, а глаза продолжали шарить по теням.
Вальтер, шедший сзади, хмыкнул, его хриплый голос был едва слышен.
— Мальчишка прав, Эрих, — сказал он, не поднимая глаз от снега. — Этот лес — могила. Партизаны здесь как призраки. Ты их не видишь, пока они не начнут резать нам глотки.
Эрих обернулся, его взгляд был острым, как штык.
— Следи за языком, Вальтер, — бросил он. — Не хватало еще, чтобы ты всех перепугал. Мы дойдем до пункта, и точка.
— Дойдем? — Вальтер усмехнулся, его седые усы дрогнули. — Ты сам в это веришь? Мы бежим, как крысы, а русские уже дышат нам в затылок. И этот лес… он их дом, а не наш.
Эрих сжал челюсти, его кулаки стиснули винтовку. Он хотел рявкнуть, поставить Вальтера на место, но знал, что ефрейтор говорит правду. Они были чужаками здесь, в этой ледяной пустыне, где каждый шорох мог быть последним.
— Хватит болтать, — сказал он, его голос был холодным, как сталь. — Сосредоточьтесь. Если партизаны близко, мы их увидим первыми.
Хельмут, шедший у телеги, поднял голову, его крестик блеснул в лунном свете.
— Если Бог захочет, герр фельдфебель, — тихо сказал он. — Но я молюсь, чтобы он отвел от нас беду.
Эрих кивнул, хотя вера Хельмута казалась ему такой же хрупкой, как снег под ногами. Он не молился с тех пор, как началась война, но сейчас, в этом лесу, он почти жалел об этом. Он посмотрел на телегу, где раненые стонали под брезентом. Гюнтер, парень с перевязанной ногой, смотрел на него мутными глазами, его губы шевелились, но слов не было слышно. Эрих отвернулся, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи.
Они шли уже час, когда лес стал гуще, а тени — темнее. Эрих поднял руку, останавливая колонну. Что-то было не так. Тишина была слишком полной, как будто лес затаил дыхание. Он вгляделся в сосны, его пальцы легли на спусковой крючок. И тут тишину разорвал резкий хлопок.
Мина взорвалась в десяти метрах впереди, и земля вздыбилась, выбросив фонтан снега и грязи. Крики солдат смешались с треском выстрелов, и Эрих упал на колени, вскидывая винтовку.
— Засада! — рявкнул он, его голос прорезал хаос. — В укрытие! Огонь по теням!
Партизаны, невидимые среди деревьев, открыли огонь, их пули свистели, как рой ос. Эрих видел вспышки в темноте, слышал крики своих людей, но не мог разглядеть врага. Он стрелял в сторону теней, его винтовка дергалась в руках, а сердце колотилось, заглушая все мысли. Взвод рассыпался, солдаты искали укрытие за деревьями и сугробами, но хаос поглотил их.
— Пауль, за мной! — крикнул Эрих, заметив, как новобранец замер, прижавшись к сосне. Но Пауль не двигался, его глаза были широко раскрыты, а винтовка дрожала в руках.
— Я… я не могу! — закричал он, его голос сорвался. — Они повсюду!
Эрих рванулся к нему, игнорируя свист пуль. Он схватил Пауля за воротник, дернул его за дерево и прижал к земле.
— Стреляй, черт возьми! — рявкнул он, его лицо было в дюймах от лица мальчишки. — Или ты мертв!
Пауль кивнул, его губы дрожали, но он вскинул винтовку и выстрелил, пуля ушла в темноту. Эрих хлопнул его по плечу и повернулся к бою. Вальтер, укрывшись за поваленным деревом, стрелял короткими очередями, его лицо было искажено яростью.
— Они с флангов! — крикнул он, перезаряжая. — Эрих, прикрой телегу, там раненые!
Эрих кивнул, пробираясь к телеге, где Хельмут пытался успокоить лошадь, которая ржала и билась в упряжи. Снаряд разорвался неподалеку, и земля вздрогнула, осыпая их грязью. Хельмут упал, его крестик зацепился за шинель, но он быстро поднялся, стреляя в сторону леса.
— Держись, Хельмут! — крикнул Эрих, занимая позицию у телеги. Он видел, как Гюнтер, раненый, пытался выбраться из-под брезента, его лицо было маской боли.
— Оставьте меня! — прохрипел Гюнтер, его голос был слабым. — Я только вас задержу…
— Лежи! — рявкнул Эрих, стреляя в тень, мелькнувшую между деревьями. — Никого не бросим!
Но бой становился все яростнее. Партизаны, словно призраки, появлялись и исчезали, их крики смешивались с воем ветра. Эрих видел, как один из солдат, молодой парень по имени Фридрих, рухнул в снег, сраженный пулей, попавшей ему в голову. Он хотел крикнуть, но горло сжалось. Он стрелял, перезаряжал, стрелял снова, но враг был неуловим.
И тут он услышал крик Пауля. Эрих обернулся, и его сердце замер. Пауль стоял, прижавшись к сосне, его плечо было пробито пулей, а лицо исказилось от боли. Он закричал, его голос был полон ужаса:
— Герр фельдфебель! Я… я не хочу умирать!
Эрих рванулся к нему. Он подполз к Паулю, схватил его за шинель и потащил за дерево.
— Держись, парень! — крикнул он, его голос дрожал. — Я тебя вытащу!
Но второй выстрел оборвал его слова. Пуля попала Паулю в грудь, и он замер, его глаза, полные страха, смотрели в небо. Его рука безвольно упала в снег . Эрих сжал зубы, его кулаки вцепились в шинель мальчишки. Он хотел кричать, но вместо этого прижал Пауля к себе, на миг, будто мог вернуть его. Грязь и снег осыпали их, но Эрих не шевельнулся.
— Пауль… — прошептал он, его голос сломался. — Я обещал…
Бой продолжался, но для Эриха время остановилось. Он смотрел на лицо Пауля, на его веснушки, которые теперь казались такими детскими, и чувствовал, как ярость и бессилие сдавливают грудь. Он обещал его защитить. И не смог.
— Эрих, отходи! — крикнул Вальтер, его голос прорезал грохот. — Они отступают, но ненадолго!
Эрих заставил себя встать, его руки дрожали, но он поднял винтовку. Партизаны растворились в лесу, как тени, оставив за собой дым и смерть. Взвод собрался у телеги, подсчитывая потери. Четверо убиты, трое ранены. Эрих стоял над телом Пауля, его шинель была покрыта грязью, а лицо — маской боли. Он смотрел на мальчишку, который мечтал дожить до весны, и чувствовал, как что-то внутри него ломается.
— Соберитесь, — сказал он, его голос был хриплым, но твердым. — Мы идем дальше.
Вальтер посмотрел на него, его глаза были полны усталости.
— Идем, — тихо сказал он. — Но за что, Эрих? За что?
Эрих не ответил. Он повернулся к лесу, где тени снова затаились, и пошел вперед, ведя свой взвод. Но образ Пауля, лежащего в снегу, остался с ним, как пепел, который никогда не смоется.
Лес под Курском, казалось, дышал холодом и угрозой, но для взвода Эриха Вольфа заброшенная церковь, затерянная среди сосен, стала временным убежищем. Ее стены, изрешеченные пулями и покрытые копотью, едва держались, а крыша, наполовину обрушенная, пропускала снег, который оседал на каменном полу. Разбитые витражи зияли пустыми глазницами, а иконы, потемневшие от времени, смотрели на солдат с немым укором. Внутри пахло сыростью, плесенью и дымом от слабого костра, разведенного в центре нефа из обломков скамеек. Эрих стоял у алтаря, где горела одинокая свеча, ее дрожащий свет отбрасывал тени на его лицо, делая его старше, чем он был. Его шинель, пропитанная грязью, висела на плечах, как тяжелый груз, а в груди пульсировала боль — не от ран, а от потери Пауля Ланга, чье лицо все еще стояло перед глазами.
Взвод, теперь едва насчитывающий шестнадцать человек, расположился в церкви. Раненые лежали у стен, укрытые рваными одеялами, их стоны смешивались с треском углей. Остальные сидели вокруг костра, их лица, покрытые сажей, были пустыми, как будто война выжгла из них все, кроме усталости. Вальтер, старый ефрейтор, чистил винтовку, его седые усы шевелились, пока он бормотал что-то себе под нос. Хельмут, саксонец, молился, перебирая пальцами четки. Гюнтер, раненый, чья нога была перевязана грязной тряпкой, смотрел в потолок, его дыхание было хриплым, но ровным. Остальные солдаты — молодые и старые, новобранцы и ветераны — молчали, их глаза отражали свет костра, но не надежду.
Эрих листал дневник, найденный в ризнице церкви. Потрепанная тетрадь, исписанная неровным почерком, принадлежала местному жителю — священнику, судя по записям. Страницы рассказывали о семье, о дочери, которая мечтала стать учительницей, о сыне, ушедшем на фронт. «Война забрала наш дом, но не нашу веру», — писал священник. Эрих читал, и каждое слово резало его, как нож. Он видел в этих строчках свою семью — мать, молящуюся за него, брата Карла, ждущего историй о подвигах. Но подвигов не было. Была только грязь, смерть и чувство, что он ведет своих людей в пропасть.
Он закрыл дневник, но не выпустил его из рук. Свеча мигала, ее воск капал на алтарь, и Эрих смотрел на пламя, пытаясь найти в нем ответы. Засада в лесу унесла Пауля, Фридриха и еще двоих. Он обещал Паулю, что вытащит его, но теперь мальчишка лежал в снегу, его веснушки были такими же яркими, как в тот день, когда он впервые ступил на фронт. Эрих сжал челюсти, его пальцы стиснули тетрадь.
— Эрих, — раздался хриплый голос, и он обернулся. Вальтер стоял у костра, его винтовка лежала рядом, а глаза, мутные от усталости, смотрели прямо на него. — Надо поговорить. Люди на пределе.
Эрих положил дневник на алтарь и подошел к костру. Солдаты подняли головы, их взгляды были тяжелыми, как свинец. Хельмут перестал молиться, его четки замерли в руках. Гюнтер, лежавший у стены, кашлянул, но не отвел глаз. Эрих чувствовал, как воздух в церкви сгущается, словно перед грозой.
— Говори, Вальтер, — сказал он, его голос был спокойным, но внутри он напрягся, ожидая худшего.
Вальтер сплюнул в огонь.
— Они хотят бежать, — сказал он, не отводя взгляда. — Дезертировать. Говорят, лучше плен, чем смерть в этом лесу. И я их не виню.
Эрих почувствовал, как кровь прилила к лицу. Он шагнул ближе.
— Дезертировать? — переспросил он. — Они присягали, Вальтер. Мы солдаты, а не трусы. Ты это знаешь.
— Солдаты? — Вальтер горько усмехнулся. — Посмотри на нас, Эрих. Мы — тени. Русские дерутся за свои дома, за свои семьи. А мы? За что? За приказы, которые посылают нас в мясорубку?
Солдаты зашевелились, их шепот стал громче. Хельмут сжал четки, его лицо побледнело.
— Вальтер, хватит, — тихо сказал он. — Бог видит нас. Мы должны держаться.
— Бог? — Вальтер повернулся к нему. — Где был твой Бог, когда Пауль умер? Когда Фридрих получил пулю в лоб? Это не война, Хельмут, это бойня!
— Прекрати! — рявкнул Эрих, его голос эхом отразился от стен. — Ты сеешь панику, ефрейтор. Еще слово, и я сам тебя к стенке поставлю.
Вальтер не отступил, его взгляд был холодным, как лед.
— Поставишь? — спросил он. — А потом что? Ведешь нас дальше, пока все не ляжем в снег? Ты фельдфебель, Эрих, но даже ты не можешь остановить этот ад.
Эрих хотел ответить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на солдат, их лица, полные страха и отчаяния. Молодой парень по имени Курт, поднял голову.
— Герр фельдфебель, Вальтер прав. Мы… мы не хотим умирать. Если сдадимся, может, русские нас пощадят. Я слышал, они берут пленных.
Эрих почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он смотрел на Курта, на его юное лицо, и видел Пауля — того же мальчишку, который просил его о спасении. Он хотел крикнуть, приказать им замолчать, но вместо этого его взгляд упал на дневник, лежащий на алтаре. Записи священника эхом звучали в его голове: «Война забрала наш дом, но не нашу веру». Эрих задумался: за что он сам цепляется? За долг? За присягу? Или за надежду, что сможет вернуться домой, к матери, к Карлу?
— Никто не сдается, — сказал он, но внутри он чувствовал, как трескается его уверенность. — Мы дойдем до сборного пункта. Это приказ.
— Приказ… — Курт опустил голову. — А если там никого нет? Если мы идем в никуда?
Эрих не ответил. Он повернулся к алтарю, взял дневник и открыл его на случайной странице. «Моя дочь спрашивает, почему люди воюют. Я не знаю, что ей ответить». Впервые он подумал: а что он сам ответит Карлу, если вернется? Что война — это слава? Или что она — это ад, смерть и пустота?
Хельмут встал, его крестик блеснул в свете костра.
— Герр фельдфебель, Я верю в вас. И в Бога. Мы должны держаться. Ради тех, кто ждет нас дома.
Эрих посмотрел на него, и на миг ему захотелось поверить в эту веру. Но образ Пауля, лежащего в снегу, был слишком свеж. С тяжёлым сердцем он кивнул Хельмуту.
— Отдыхайте, — сказал он, обращаясь ко всем. — Через три часа выступаем. Вальтер, проверь раненых. Курт, займись костром.
Солдаты зашевелились, а Вальтер бросил на Эриха тяжелый взгляд, но пошел к Гюнтеру, проверяя его повязку. Курт подбросил щепок в огонь, искры взлетели к потолку. Эрих вернулся к алтарю, его пальцы гладили обложку дневника. Он не знал, что делать с этими мыслями, но они уже пустили корни. Война, которую он считал своим долгом, теперь смотрела на него глазами священника, чья семья потеряла все. И глазами Пауля, который так и не увидел весну.
#ВтораяМировая #НемецкийСолдат #ВоеннаяИстория #СквозьВойну #ЯндексДзен