Школа была похожа на что угодно, но не на школу. Я даже на картинках с жизнью крестьян в царской России подобного не видала. Вход из широких сеней вел в избу, поделенную на четыре части: столовую и три класса. Стены классов, густо, в три ряда, увешанные портретами классиков и менделеевых в перемешку, скудно освещенные крохоными окошками, пестрели надписями, вырезанными на грубой известковой побелке. В коридорчике, куда выходили двери классов, лежали дрова для печи, общей для всего здания, и стоял пожелтевший от времени скелет. Мне было семь. Я приехала из Москвы. Жизнь меня к этому не готовила. Располагалась школа на холме, в самом начале центральной улицы поселка и отличалась от других изб огромным красным транспорантом с надписью "Школа", так что спутать ее с жилыми домами было трудно.
В помещении, отведенном под уроки, столы расставили буквой "п", а скамейки без спинки намертво прикрутили к стенам. В центре находился учительский стол и переносная доска. Это было странное учение. Справа, у окна сидели первоклашки, напротив расположился третий класс. Центр занимали учащиеся второго года. Учитель был один. При таком способе передачи знаний, информация в голове учеников смешивалась, образуя довольно причудливые ассоциативные цепочки. Пока мы, малявки, выводили в прописях буквы, у остальных шел урок природоведения или математики. Домой мы несли головы полные мешанины разрозненных фактов, и по сути, год в таком классе можно было вполне засчитывать за три.
Количество детей в поселке росло. "Нам нужна новая школа!" — требовали учителя. "Если нужна, стройте!" — отвечала администрация поселка. К лету под школу выделили большой участок земли, свободный от леса, на плоской верхушке сопки, самой высокой точке поселка, подвезли кирпича, леса, и благословили на трудовые свершения.
Строили сообща от мала до велика: дети, родители, учителя и просто жители поселка, каждый внёс в постройку школы свою лепту. Даже нам, мелюзге, окончившей первый класс, доверяли красить и таскать воду. Исправительный лагерь, вокруг которого жил Мурюк, тоже выделил рабочих. Ежедневно оттуда приезжали две телеги: с бочкой холодной свежей воды и с полевой кухней. Это были замечательные дни, когда общий труд сблизил, сроднил поселок так, как никогда до этого. Мы строили, строили и построили.
Я бы очень хотела закончить на этом, остановить, запечатлеть это лето светлым и радостным пятном в череде дней и лет, но я обещала рассказать вам все так, как случилось на самом деле, ничего не придумывая и не сочиняя, поэтому мне придется продолжить.
Дождя не было две недели, стояло яркое, благодатное сибирское лето. Работа спорилась, начинали рано, а в полдень устраивали обеденный перерыв. Новоиспечённые взрослые строители, накормив нас, детей, разбрелись кто куда в поисках вожделенной тени, пользуясь возможностью передохнуть. В детстве мы не знаем, что такое усталость, поэтому ребятня устраивала игры в каждом перерыве между работой. Помню, мы с Танькой, Гульмирой, Наташей и Ванькой Шварцем прыгали в резиночку на противоположной от дороги стороне, когда раздался отчаянный мальчишеский крик. Народ всполошился, озираясь, крик повторился, мы побежали.
Второгодник-девятиклассник Сережа Павлушин, из-за которого подрались весной Белка Синицына и Оля Бурятка, да так, что одной пришлось остричь длинные косы, змеившиеся до колен, а вторая две недели носу со двора не казала, и об этом знал каждый в поселке, по колено провалился в камень. Рядом торчал кончик лома, почти полностью ушедший в расщелину. Пока все дивились и охали, подбежал припозднившийся физрук, Алексей Борисович, год назад окончивший институт и попавший в Мурюк по распределению.
—Всем назад! —скамандовал он и велел Серёже не двигаться. — В расщелине может быть скопление газа. Уберите детей.
Нас с ребятами попытались убрать, но мы оббежав стройку, спрятались в подступающих к площадке кустах и видели все дальнейшее как на ладони. Серёжа, следуя указаниям физрука, поймал брошенную верёвку, обявязался, и медленно вытащил правую ногу. Встав на твердую поверхность, повторил то же самое с левой ногой. Его тут же оттащили на безопасное место. Алексей Борисович, проверяя почву под собой, подошёл и ухватился за лом. Раздался треск ломающегося камня, взвился столб пыли. Нет, это был не взрыв, никакого скопления газа в расщелине не было. Когда пыль осела, стало ясно, что физрук провалился.
Можно ли назвать братской могилой узкий каменный мешок, где мертвецы стоят плотно, в набивку, подпирая друг друга плечами? Сколько их там было? Кто-нибудь додумался сосчитать? Что это были за люди, замурованные заживо, застывшие с задранными вверх лицами, не сумевшие даже сгнить за десятки лет своего бдения? Когда это случилось? Как? За что? Чем они заслужили такую страшную муку и отсутствие хотя бы таблички с номером, как на кладбищах ЗК? Нет ответа. Рыжая, пропитанная мурюкский пылью одежда, рыжие, в каменной крошке волосы и лица, оскалы ввалившихся ртов и провалы глазниц, вот и все, что я запомнила из того дня.
Достали Борисыча из ямы. Долго ждали начальство. На три дня работы были прекращены. Когда мы вернулись к стройке, на месте ямы была ровная утоптанная площадка. Ещё через день не проснулся утром наш физрук, Алексей Борисович, хороший учитель и обычный городской мальчишка, на добровольных началах основавший кружок фотографии в поселке. Большая часть сохранившихся фото его заслуга.
Говорили разное. Говорили, что начальство решило мертвецов не перевозить, а просто закопать яму. Говорили, что никаких проблем с сердцем у физрука не было, иначе как бы он отучился в физкультурном, а было проклятье заживо погребённых, со всей своей слепой яростью обрушившееся на первого, кто потревожил их прах. Говорили, что таких могильников по селу не счесть, и что этот не первый и не последний в ряду тех, которые забудут. Да, разное говорили в поселке.
Жизнь продолжалась. На месте ямы с мертвецами, слева от парадного крыльца новой школы разбили клумбу. В сентябре прислали нового физрука, красавицу Алёну. Пару лет спустя, Алена, заметив, что я боюсь мяча, оставит меня после уроков, возьмёт за плечо и отведет на поле, к обрыву. Поставит меня там, и начнет бросать мне мяч. И за каждым пропущенным, я буду спускаться по склону сопки на самое дно ущелья. А потом мне это надоест, я перестану уворачиваться и начну отбивать подачу. А ещё Алена привезет с собой множество книг, и я буду взахлёб зачитываться "Туманностью Андромеды" с фонариком под одеялом. Жизнь будет продолжаться, на клумбе будут расцветать новые цветы, ведь так оно и должно быть, ведь жизнь всегда берет верх над смертью.