Коняево встретило Таню густым туманом. Воздух колкий, морозный. Вдыхаешь - а он обжигает. И горло, и легкие, и прочую требуху.
И всюду снег, снег. Он выпал, возможно, еще вчера. На белой пелене - цепочки следов: круглые - от валенок, широкие и узорчатые - от теплых мужских сапог. С меховым голенищем, ремнем, на толстой ребристой подошве. У отца тоже были такие мохнатые сапоги, но он их не носил - ждал особого случая, берег на этот самый случай. Они так и пахли совершенно новой обувью. Приятно - как в магазине “Обувь”, где когда-то маленькая Таня закатила единственную в жизни истерику. Рухнула на пол, заколотила ножонками, затребовала купить ей кирзовые сапоги. Сапог не купили. "Зачем девочке кирзачи, Таня?".
Фонарь на остановке горел тускло. Свет его дрожал - то ли от ветра, то ли от стужи, то ли от того, что Таня наконец-то вернулась домой, а в глазах у нее стыли слезы. И фонарь, и снег, и тёмные силуэты домов - все двоилось, искажалось. Будто это стекло стакана лопнуло.
Лаяли собаки. Курился дым из труб домов, там и сям светились желтые окошки.
Коняево готовилось к новому трудовому дню. Коняево вело свою борьбу за выживание и сдаваться не собиралось.
Из города они добирались на автобусе. Глядя в темное окно, Таня предвкушала, как встретится с мамой и Светкой, как они расплачутся от радости. Есть ведь такое - слезы не от горя, а от большой радости? Собственно, Таня прямо в автобусе эти слезы радости украдкой и роняла в ворот пуховика. Адриана отец держал всю дорогу на руках. А тот как-то сразу расположился к деду - не тянул рук к Тане, не морщился, не выгибался дугой.
Тане хотелось поскорее показать сына родным. Ведь это большое счастье - увидеть родного человека, которого ты пока даже не знаешь. И удивительно: ты его не знаешь, а у человека твои уши или форма носа. А впереди у вас длинная параллельная жизнь. “Бабушка”. Так Адриан будет звать маму Тани. Таня свою бабушка называла баб Люба. Юлик говорил на Дойну “буника”. "Бабушка" - лучше.
Замелькали первые домишки у реки. Сердце у Тани заколотилось. И накатила подленькая тревога. Эта тревога и раньше высовывала нос - когда Таня поняла, что родня Михая отпихивает ее от себя всеми конечностями.
“А если, - думала тогда Таня, - я вдруг вернусь домой, в милейшее наше Коняево? Вот же Сыркины хохотать будут. Верка Михайловна поднимет глаза под небеса. И скажет противно. “Сплошное попустительство, - скажет она, - привело к тому, что ты, Таня, нафиг никому не нужная оказалась. А кому нужна троечница? Чего с ней, троечницей, делать-то? Даже мужчина со стройки, не имея высшего образования и широкого кругозора, тебя раскусил. Что же - все закономерно. Крути хвосты коровьему поголовью и не рыпайся”.
Хотя, конечно, Вертя так не сказала бы. Может, растянула бы лыбу. И культурно: “С возвращением, Таня. Как мы рады тебя все видеть. Широкой тебе жизненной дороги”. А дома уже бы со своей Катенькой перемыла кости некультурно.
А позже, когда уже родился Андрюша, когда Михай начал вести себя из рук вон плохо, когда ударил ее за какие-то несчастные кусачие колготки - Таня их оставила Мише на память! - тревога уже не лезла. Какая разница, что подумают и скажут соседки, если жить в таком положении уже совершенно невозможно? И нужно только бежать, спасаться.
И вот - опять. Почему-то отчетливо представилось лицо не Верти, а соседки бабки Кудашенко. Как та выползет за ворота на лай своей собачонки. Выползет, с жадным любопытством осмотрит Адриана и саму Таню. Закудахтает, затрясет тощими брыльками. Может быть, даже сунет Андрюше липкую карамель из кармана фартука. Курица! "Ладный мальчонка, - скажет она, - а глаз-то у его какой хитрый! Ох, и хитрый".
Про "хитрый глаз" Кудашенко кудахтала при виде Светки, пускающей в коляске пузыри. Сто лет назад.
А потом соседка пойдет в магазин. И там объявит всем, что “а Пляскиных-то старшая домой обернулась, связалась с басмачом каким-то, а басмач ентот ей дал лиху понюхати. Вот она с дитенкой до мамки бежала. Будет теперича порченой девкой куковать до пенсии”. Так и скажет бабка Кудашенко. А тетки будут слушать про басмача и дитенку, а потом им покажется мало этого - и они полезут к Таниной маме, к Тане. И даже к Светке - пользуясь ее детской наивностью. Начнут вынюхивать, расспрашивать, лживо сочувствовать. А сами - лишь выдай им побольше информации. Лишь бы дай посудачить про чужую жизнь.
Они подошли к дому - тревога испарилась. У калитки стояла мама. В старой телогрейке, на голове шаль. За год она изменилась - и не в лучшую сторону. Будто постарела и поправилась в боках. А лицо бледное. От телогрейки пахнуло хлевом - мать доила корову. Они обнялись с Таней. “Если бы я знала, - шептала мама в пуховик, - если бы я только знала…”.
Потом она оторвалась от Тани и кинулась к отцу - подхватила Адриана, запричитала о том, что ребенок мерзнет, пока они тут льют слезы, и надо срочно тащить этого ребенка в тепло, и какое счастье, что они теперь дома, и леший с отцом этого ребенка, пусть он облысеет, лопнет, пропадет пропадом... То есть, получит по своим заслугам.
А потом они ели, разбирали нехитрые Танины вещи. Сидели на диване рядком - Таня, мама и Светка. И никогда они так раньше не сидели - по-бабьи подперев щеки кулаками. Переговариваясь, обсуждая Танино житье-бытье. На полу, на ватном бордовом одеяле, Андрюша перебирал большие пластмассовые кубики.
Со Светкой ходили с ведрами до колодца - за водой, топить баню к вечеру. И разговаривали, разговаривали. Светке рассказывать про темную сторону своего “замужества” не хотелось. И Таня смешила сестру россказнями про ее далекую тезку, про кривого Санька в гуманитарных футболках, на груди которых - Таня надеялась - излагалась какая-нибудь глупость на английском языке.
“Знаешь, - призналась Светка, - а ведь я вчера уснула такая счастливая. Какая-то радость у меня на душе. Не смешно, но хочется улыбаться, хочется даже смеяться. Будто ждешь чего-то очень-очень хорошего. Как Новый год ждешь. И я думаю: а чего это мне так радостно? А потом вспомнила: Адриана же я завтра увижу! Вот такая у меня радость”.
С приходом тепла, в апреле, Светка с Адрианом начала усиленно гулять - возила его в коляске по кругу. До бывшего дома Марининой бабки, к реке, в проулок - и назад, к дому Пляскиных.
- Он молдаванин, - рассказывала Светка подружкам, - видите? Какой у него носик? И кудри еще. Молдаване очень красивые. И народные костюмы у них интересные. Мы в позапрошлом году в народных костюмах таких плясали. Цветы на лбу там. Фартуки…
Подружки смотрели на Адриана - и тоже замечали его иноземное происхождение.
Хотя Таня видела - Андрюша на Михая похож не особо. Только волосы у него от отца. А сам он - весь и полностью Пляскин.
Дни у Тани были довольно однообразны. Вставала рано, Андрюша еще спал - он любил поспать. Из детской комнаты Таня переселилась в ту, где раньше жила баб Люба. Теплый бок печи, на стене коврик с рогастыми оленями. Андрюшина кроватка у печи. Кроватку отец привез от Анькиных родителей. Те решили остановиться в своей многодетности.
Кроме семьи общения толком не было. Кукушкина, вероятно, не знала о том, что Таня вернулась домой. И даже если и захотелось бы написать Кукушкиной - то письма Таня не получила бы. Получила бы Дойна.
Анька - вопреки ожиданиям - своим обществом не доставала. Забежала лишь однажды, перед Новым годом. Принесла Андрюше мягкую игрушку - красного петуха с косым гребешком на маковке.
- Анька-то наша, - мать многозначительно покрутила рукой, - с Андрюхой Галущенко встречается, да. Галущенко в депутаты подался. Видала, рожа его на плакатике у магазина? Главой сельсовета лез. Но не выбрали его. Вот, с Анькой, значит, у них отношения. Ходит к ним, депутат-то. Но не быть Аньке депутатшей. Зато учиться она поступила, заочно. Пищевой какой-то институт. Галущенко ее прям заставил.
Таня усмехнулась. Тайна какая! Анька-то ни слова про Галущенко не мяукнула. И в письмах не поделилась. В письмах у нее - будни почтальона и унылость. То есть, Анька-то про унылость не писала. Но каждое слово в ее письмах, написанных круглым и крупным почерком, о том свидетельствовало. И про учебу - тоже ни слова. Сестра называется!
Хоть Таня и усмехнулась, но на душе выпустили когти кошки. Даже Анька - тихоня, зануда, вечно с кучей шумных младших братьев - имеет какую-то свою жизнь с планами. А у Тани нет планов. Ни одного плана в голове у нее не имеется.
А бабка Кудашенко - да. Она выползла из-за своего высокого глухого забора, изобразила большое удивление. “Тетяна, - соседка всплеснула руками - крупными и жилистыми для ее тощего согбенного тела, - а ты тута чиво жа? А ты тутоти как жа?!”.
И дальше закудахтала, зажурчала, понеслась по кочкам.
Милейшее, милейшее Коняево.