Мне было восемнадцать, когда отец ушёл от нас.
Он не собирал вещи тайком, не прятал новую любовь. Он просто однажды пришёл домой и сказал маме:
— Всё. Я устал. Ухожу.
Я сидел за столом и ел макароны. Помню, как замер с вилкой в руке.
Мама молча стояла у плиты, не поворачиваясь.
— Ты не ребёнок, — бросил он, глянув на меня. — Сам поймёшь, почему.
В его голосе не было раскаяния. Только усталость. Будто он годами нёс неподъёмный груз — дом, семья, жена, заботы — и теперь наконец позволил себе отпустить.
Ушел он к Алине. Ей было 32. Младше мамы на 18 лет. Она работала в фитнес-клубе, была стройной, активной, носила яркие лосины и говорила на тон выше нормы.
Он купил ей машину. Снял квартиру в центре. Говорил всем, что «влюбился как пацан».
Что не хочет "жить с занудой в халате и бигуди", потому что молод душой.
Мама не плакала. Она замкнулась в себе. Ходила по дому, словно на цыпочках.
Перестала готовить борщ — он был любимым у отца. Вместо этого на плите появлялась простая гречка.
Она выключала телевизор, как только шли новости — он всегда смотрел их под вечерний чай.
Папа звонил мне иногда. Спрашивал, как дела. Раз в месяц скидывал деньги.
— Ты ведь парень, поймёшь. Жизнь коротка. Я должен быть счастлив.
Я молчал. Но внутри пульсировало: а как же мы? А мама? А все те годы, когда она заботилась о тебе, гладила рубашки и делала вид, что не замечает твою грубость, когда ты приходил уставший?
Он не знал, как она по ночам пересматривала старые фотоальбомы.
Как однажды зашла ко мне в комнату и спросила:
— Я правда была скучной?
Я соврал:
— Нет. Просто папа дурак.
Мама смеялась, но во взгляде была пустота.
Отец жил ярко. Постил фото с поездок. Смеялся, пил вино, дарил Алине ювелирные украшения.
Писал в соцсетях цитаты про «новую жизнь».
А через два года она ушла от него.
Сказала, что не готова к «стареющему мужчине». Что он стал нудным, появились проблемы со здоровьем. Что хочет свободы.
Он начал болеть. Давление, проблемы с сердцем. Друзей не осталось — он сам от всех отдалился.
В один из дней позвонила соседка:
— Приезжай. Он неделю не выходит из квартиры.
Когда я вошёл, пахло затхлостью и лекарствами. Папа лежал на диване, в халате, с потухшими глазами.
— Привет, сын, — хрипло сказал он. — Видишь, как закончилось великое приключение.
Я молча сел рядом. Он заплакал. По-настоящему. Не как мужчина. Как ребёнок, которого забыли на вокзале.
— Я хотел жить по-новому. А вышло, что выбрал медленную смерть.
Я часто возвращаюсь в ту комнату. Мысленно. Где отец лежал в халате,
с потухшими глазами, а рядом — пустая кружка с чаем и упаковка таблеток, соскользнувшая на пол.
— У тебя есть мама, сын. А у меня — нет никого, — тихо сказал он тогда.
— Мама есть у тебя. Ты сам её бросил, — ответил я.
Он не спорил. Впервые. Просто отвернулся к стене.
На следующий день я привёз ему еды. Пришёл с уборкой. Он попытался встать, помочь, но быстро сел — закружилась голова. Слишком хрупким он стал.
— Алина… — начал он.
Я поднял руку:
— Не надо. Я не хочу знать, как всё началось и как закончилось. Я просто хочу, чтобы ты поел.
Он кивнул. А потом произнёс:
— Скажи маме, что я был неправ. Хотя она и так знает. Но, может… станет чуть легче, если услышит от тебя.
Я отвёз ему его старый свитер, который он оставил у нас.
Через месяц он лёг в больницу. Инфаркт. Врачи говорили: болезнь запущена.
Высокое давление, сердце, депрессия — всё смешалось.
Мама, узнав об этом, молча села за кухонный стол. Повернулась ко мне:
— Он просил, чтобы я пришла?
— Нет. Он просто сказал, что виноват.
Он встала, сварила суп. перелила его в контейнер и принесла в больницу. Без слёз, без упрёков.
Просто зашла и поставила еду на тумбочку.
Он опустил глаза, увидев её.
— Прости, Вера. Я был глуп. Я… хотел вернуть молодость. А потерял целую жизнь.
Мама присела рядом.
— Не проси прощения. Просто живи, сколько сможешь. Это — всё, что тебе осталось.
После этого она навещала его ещё дважды.
Отец умер через четыре месяца. Заснул и не проснулся.
На похоронах было семь человек. Я, мама, соседка, двое коллег с прежней работы, дальний дядя и дворник из его дома. Ни друзей, ни Алины, ни громких речей.
Только тишина, лёгкий дождь и запах хризантем.
После прощания мама сказала:
— Похоронили как жил последние годы — тихо. Он сам выбрал.
Вечером мы пили чай. Я не знал, что сказать. Она держалась спокойно. Только под конец сказала:
— Самое страшное — не старость. И не одиночество. Самое страшное — предать тех, кто тебя любил, а потом остаться с этим в пустой квартире.
Я часто думаю об отце. О том, что всё в жизни возвращается.
Не всегда быстро. Но точно. И если ты сбегаешь от близости, от заботы, от правды — ты в итоге сбежишь от самого себя.
Он ушёл из семьи ради молодости, а вернулся в старость.
Только поздно. Когда не осталось ни времени, ни возможности что-то исправить.
А мама… она живёт. Сад, книги, внуки. Она улыбается. И каждый раз, когда я к ней приезжаю, я понимаю — она давно простила моего отца.