Тридцать лет рука об руку — завидовали соседи, хвалили родственники. Но всё изменилось в один вечер, когда он впервые решился сказать то, что давно скрывал.
Глава 1: Ужин
— Ты мне теперь как мать. Я хотел страсти, а не заботы.
Вилка, которую держал Савелий, легла рядом с тарелкой. На экране телевизора ведущий бодро сообщал о новых мерах поддержки семей, но звук как будто ушёл под воду. Домна Никитишна застыла, не мигая. Вареники с картошкой, аккуратно уложенные в эмалированной миске, начинали остывать.
— Что ты сказал? — тихо переспросила она, не поднимая головы.
— Всё, что хотел, уже сказал, — сухо ответил он. — Я живу, как по инструкции. Всё по списку: школа, институт, армия, женитьба, ребёнок, ипотека, дача, ты. И всё… Как будто жизнь прошла. А я ведь думал — будет иначе.
Она не закричала. Не швырнула в него миской, не разрыдалась. Только встала, сняла фартук, подошла к окну. Снег шёл мелкий, сыпучий, как манка, ложился на тёмную землю вокруг куста сирени под окном. Тот самый куст, что она посадила на второй год их брака, когда Савелий помогал ей копать землю, а потом залез с сапогами в ведро и вытащил корни наружу — они тогда смеялись.
— Домна, ты слышишь меня?
— Слышу, Савелий. Всё слышу.
Она ушла в спальню, к старому комоду, завешенному вязаной салфеткой. Медленно достала ночную рубашку. На подоле — аккуратные заплаты: её работа. Он остался на кухне, за столом, где их ужины становились похожи один на другой, как пуговицы на её зимнем пальто.
Когда она закрыла за собой дверь, Савелий, не шевелясь, смотрел в пустую миску. Там, на дне, ещё оставался кусочек жареного лука. Он вспомнил, как просил её не жалеть масла — "как в детстве, чтоб с корочкой". Вспомнил — и ощутил острую, горькую вину. Но тут же отмахнулся: она сама всё так устроила. В заботу превратила любовь.
Домна сидела на кровати, в полумраке, при свете ночника. На стене, над изголовьем — вышитая ею картина: красные маки, аккуратный крестик к крестику. Тогда, лет пятнадцать назад, она думала, что от этой красоты в доме станет теплее. А стало... как будто теснее.
"Я как мать... — прокручивала она слова мужа, как соринку под языком. — Не как жена. Не как женщина. А как мать".
Она вспомнила, как гладила его рубашки, готовила завтраки в 5:30, чтобы он "успел на первый трамвай". Вспомнила, как сидела у батареи, стирая наволочки вручную, потому что "машинка шумит, а он спит". Как упрашивала Ларису заставлять Мирона носить шапку зимой. Как копила на плиту, на шкаф, на новый тонометр для свекрови, которую они возили в больницу. Всё это — забота. В ней не было страсти. А она ведь была когда-то…
Её пальцы машинально перебирали край наволочки. На ней была тонкая вышивка, почти стертая временем: "Д+С". Домна и Савелий. Когда-то он написал эти буквы на заборе у дачи. Потом покрасил сверху. Тогда — тоже молча.
Стук в дверь. Осторожный. Она не ответила.
— Домна, ты чего там… не так всё, как сказал, — пробормотал Савелий, почти на ухо двери. — Просто… всё накопилось. Я не хотел обидеть.
Она молчала. Слушала, как он стоит в темноте. Потом — шаги. Отдаляющиеся.
Она знала, что завтра утром всё будет, как обычно. Он встанет, как всегда, в 6:10, наденет брюки, которые она погладила, попросит варёное яйцо. И пойдёт. И ничего не изменится.
Если не изменится она сама.
Когда утром Домна открыла глаза, на дворе уже светало. Но привычной тревоги — что проспала, что не приготовила завтрак — не было. Она лежала, глядя в потолок. Долго. А потом поднялась, подошла к зеркалу, взяла расчёску. Посмотрела себе в лицо. Тридцать лет. И вдруг — пусто.
В кухне пахло вчерашним укропом и печёным тестом. Он не ел вареники. Только убрал всё в контейнеры. Она села, включила чайник. На экране телевизора шёл какой-то утренний прогноз — обещали снег и минус девять. А в голове был только его голос: "Я хотел страсти, а не заботы".
Она поставила себе чай. Без сахара. И сказала вслух:
— Всё. Больше не будет "по инструкции".
Глава 2: Трещина
Домна не стала готовить завтрак. Впервые за тридцать лет на плите не стояла каша, не шкворчал омлет, не пахло кофе. Она сидела на кухне в сером халате, с волосами, собранными в небрежный пучок, и смотрела, как чай стынет в кружке с треснувшей ручкой. Чашку склеили ещё лет десять назад, но выбросить жалко — "крепкая, ещё послужит", говорил Савелий.
Он вышел из ванной, застёгивая ремень. Остановился в дверях, замер, как перед чем-то чужим. Потом пошёл к холодильнику, открыл его и, не найдя яиц и колбасы на видном месте, раздражённо шумнул дверцей.
— А чего, ты не готовила? — спросил он, не глядя.
Домна не ответила. Только сделала глоток остывшего чая.
— Я ж извинялся вчера… Ты чего, как обиженка? — продолжил он.
— Я не обиженка, — тихо сказала она. — Я просто устала. Варить тебе кашу, гладить штаны, быть тебе матерью. А ты хотел страсти. Так вот, её больше нет.
Он хотел сказать что-то ещё, но замолчал. Его лицо перекосилось — то ли от растерянности, то ли от злости. Потом он молча достал из хлебницы кусок серого, нарезал, съел всухомятку и вышел, громко хлопнув дверью.
День был серый, с мокрым снегом, слякотью, ветром. Домна пошла в "Пятёрочку", купила пачку макарон, банку томатов, краску для волос — "Каштан тёмный", хотя раньше всегда брала "русый". На кассе продавец пробил всё, молча посмотрел на неё.
— Взвесить забыла яблоки, — пробормотал парень.
— И не надо, — ответила она. — Ещё успею сладкого в жизни наесться.
Вернувшись домой, убрала покупки, села в кресло, взяла старый альбом. На первом фото — она и Савелий, в Монине, на озере. Ей двадцать два, ему двадцать пять. Он держит её за плечи, они смеются. Она тогда не знала, что её руки станут грубыми от стирки, а глаза — уставшими от недосыпов и волнений за всех и сразу.
Зазвонил телефон. Мирон.
— Мам, а ты мне борщ сваришь на завтра? У Ларки работа до ночи.
— Нет, сынок. Пусть Лариса сама варит. Или ты.
— Ты чего, мам? Ты же всегда…
— Вот именно. Всегда.
Он замолчал. А она отключила звонок.
Вечером пришла соседка — Пелагея Павловна. В руках — миска с оладьями.
— Ты чего не наварила, Домна? Савелий утром говорил, что с сухарём чай пил. Это ж позор какой, — с порога начала старушка.
— Пусть привыкает, — спокойно ответила Домна. — Я решила немного себя пожалеть. Может, хоть теперь кто-нибудь и меня пожалеет.
Пелагея села, вздохнула.
— Ну, если началась у тебя эта... революция внутренняя, то держись. Ты у нас женщина порядочная, но терпела ты, как мне кажется, многовато. Всё ведь видно. Вот и треснуло.
Домна кивнула.
— Треснуло, да. Но я склеивать больше не буду. Я… дышать хочу.
— А что, и правильно. Пока не поздно, — пожала плечами Пелагея. — А то я вот помню: соседка моя покойная всё мужа боялась обидеть, "а то уйдёт". А потом он умер, а она всё равно одна осталась. Только уже старая и с варикозом.
Они посидели молча, попили чай с оладьями.
На следующее утро, как по наитию, Домна достала из шкафа старую машинку "Чайка", обмахнула пыль, достала отрез ткани, что хранился на антресоли. Льняной, с мелкими цветами. Она его берегла — "на особый случай". И начала кроить. Не халат, не ночнушку. Платье. Приталенное. С вырезом. Ей хотелось увидеть себя другой.
В этот момент снова раздался звонок. На экране — Лариса.
— Алло?
— Домна Никитишна, вы сегодня Мирону кастрюлю борща передадите?
— Нет, Лариса. Мирон — взрослый. И вы тоже. Варите сами.
— Я не поняла...
— А я только начала понимать, — спокойно ответила Домна и отключила звонок.
За окном по-прежнему шёл снег. Она села у окна с чашкой чая и впервые за долгие годы почувствовала: в доме стало немного просторнее. Как будто с трещиной в жизни ушло и что-то тяжёлое. И воздух стал другой — острый, как морозное утро.
Глава 3: Пелена падает
Домна встала раньше обычного. Не чтобы приготовить завтрак — просто проснулась от тишины. Не той уютной, когда дома все ещё спят, а какой-то новой, непривычной. Как будто кто-то убрал из воздуха постоянное напряжение.
Савелий уже ушёл на работу. Не оставил записки, как бывало раньше. Домна села у окна, достала из буфета старые фотографии — коробка, перевязанная бечёвкой, хранилась под салфетками. На обороте некоторых снимков были надписи: «Казань, 1994», «Папа и Мирон в парке», «Я в голубом — платье сама сшила». Она долго рассматривала себя в молодости — чуть прищуренные глаза, светлая кожа, губы, сжатые от напряжения, но всё равно улыбающиеся. Улыбка — всегда была для кого-то. Не для себя.
В обед позвонил Мирон. Опять.
— Мам, ты чего на Ларису наехала? Она, между прочим, работает до восьми. А ты с утра до вечера дома. Тебе же несложно!
— Мирон, мне было несложно тридцать лет. А теперь сложно. Я человек, не кухня при вас.
— Мам, да ты что, секту какую-то нашла? — с усмешкой сказал он. — Это на тебя Пелагея, что ли, повлияла?
— А может, и повлияла. А может, и не она. Просто пелена с глаз упала.
Он ещё что-то бормотал, но она уже не слушала. Просто нажала на красную трубку и впервые не почувствовала вины.
Вечером она взяла паспорт, сумку и поехала… в деревню. Решение пришло внезапно — как озноб. Позвонила тётке Варваре, что жила одна в старом доме под Плёсовкой. Та обрадовалась.
— Приезжай, милочка. У меня как раз куры начали нестись. И воздух у нас, как в аптеке, — звонкий!
Автобус ехал медленно, дорога петляла, колеса подпрыгивали на ямах, но Домна чувствовала себя как в детстве, когда ехала в пионерский лагерь: с тревогой и ожиданием чего-то нового.
Варвара жила одна уже больше сорока лет. Муж погиб на стройке, детей не было. Дом — деревянный, скрипучий, но тёплый. В сенях висел веник из полыни. В доме пахло сушёными яблоками и печкой.
— Ты вся с лица ушла, — сказала тётка, глядя на племянницу. — Жила, как говоришь, в заботе? А забота без ответной любви — это рабство.
— Я думала, что это и есть любовь, — призналась Домна.
— Мы много чего думаем. А потом просыпаемся — и пелена сходит. Хорошо, если не поздно.
Три дня она жила в деревне. Помогала в огороде, топила печку, по утрам пила молоко с пенкой. Спала на пуховике, просыпалась от петухов. Ни разу не подумала о том, что "должна вернуться". Мирон не звонил. Савелий — тоже. И от этого было даже... легко.
На четвёртый день Варвара подала ей мешок с сухими ветками.
— А теперь иди и сделай, что хочешь. Не для кого-то. Для себя.
Домна поехала обратно в город. В автобусе рядом сидела молодая женщина, в наушниках, с ноутбуком на коленях. А она смотрела в окно. В деревья, дома, людей. И думала, как мало она знала про себя все эти годы.
Когда она вернулась, в прихожей стоял чемодан Савелия. Его не было дома. На записке у зеркала — коротко:
«Уехал на дачу. Не жди.»
Она села на табурет в коридоре, посмотрела на себя в зеркало. Всё лицо было другим. Словно кто-то переписал её черты. Или она сама себя переписала.
Вечером она покрасила волосы. Впервые за двадцать лет — не в "русый", а в каштановый. Цвет лёг насыщенно. Глаза стали ярче, кожа — контрастней. Она надела новое платье, сшитое ею самой — льняное, лёгкое, с запахом. На ноги — туфли, давно забытые в коробке на антресолях.
Поставила на стол вазу с ветками вербы, разложила салфетки. Включила музыку — старый винил, Шульженко. И впервые не ждала, что кто-то войдёт в дверь.
Она уже была — сама с собой.
Глава 4: Голос Ларисы
На следующее утро Домна проснулась с необычным чувством: в голове — тишина. Ни списка дел, ни мыслей о завтраке, ни тревоги, что «опять что-то не так». Вместо этого — тишина, в которой можно было дышать полной грудью. Она сварила себе кофе, открыла окно: на улице — влажный воздух и первые капли дождя.
Телефон запищал. Сообщение от Ларисы:
«Нам нужно поговорить. Без Мирона. Вы дома?»
Домна отложила чашку, вытерла руки о полотенце. Ответила: «Приходите».
Лариса пришла на удивление быстро. Без каблуков, в спортивной куртке, лицо без макияжа, волосы в пучок. Вид у неё был, как у человека, который долго решался.
— Простите, что без предупреждения, — сказала она с порога.
— Ничего, проходи. Чай пить будешь?
— Нет, спасибо. Я ненадолго.
Они сели в кухне. Домна положила руки на колени — привычка из молодости, когда нужно было выслушивать чью-то «правду».
— Я хочу извиниться, — начала Лариса. — За тон, за… за всё. Я долго думала. Вы, наверное, были правы, что отказались носить Мирону борщ. Он взрослый мужик. А я… я всё на вас сваливала.
Домна молчала. Лариса продолжила:
— Знаете, я раньше думала, что вы — такая... тень. Всегда в стороне, всё терпите. И мне казалось, что это слабость. А теперь смотрю на вас — и понимаю: вы сильнее нас всех. Вы вдруг перестали подчиняться. И это… страшно даже. Потому что мы привыкли, что мама — это кто-то, кто не отказывает.
— Я и сама к этому только сейчас пришла, — мягко ответила Домна. — Меня учили: быть хорошей женой — значит, всё делать, молчать, терпеть. А потом оказалось, что я и не жена уже. А служанка. Мать. Удобство.
Лариса вздохнула.
— Я ведь за Мирона замуж вышла, а не за вас обеих. А получилось, что он женат и на мне, и на заботе, — усмехнулась она. — Простите. Грубовато, но по-честному.
— По-честному — это хорошо, — кивнула Домна. — А вы, Лариса, умная. Только себе ещё не разрешили быть слабой. Иногда это нужно — чтобы стать по-настоящему сильной.
Они посидели немного в тишине. Потом Лариса поднялась.
— А вы знаете, что Савелий ваш… с Виолеттой что-то пытался? — неожиданно сказала она.
Домна вздрогнула, но лицо осталось спокойным.
— Подозревала. Виолетта ему в дочери годится.
— Вот именно. А она, кстати, уволилась. Говорят, он как-то перегнул, а она в ответ — заявление на стол и всё. И ушла смеясь. А он потом по кабинету швырял кружки.
Домна тихо вздохнула.
— Знаете, Лариса, мне больше не важно. Не из равнодушия. А потому что мне теперь самой с собой хорошо. Я уже не про них живу. А про себя.
Лариса задержалась у двери.
— Если вы решите куда-то поехать, развеяться — скажите. Я послежу за вашей сиренью. Поливать буду. Честно.
Они обменялись короткой улыбкой. Что-то в этой улыбке было настоящее. Почти тёплое.
Вечером Домна открыла тетрадь, куда когда-то записывала рецепты. Нашла между страницами старую вырезку из журнала — объявление о курсах флористики, из прошлой жизни. На обороте — номер телефона. Почти стёрся.
Она набрала. Ответил молодой голос:
— Центр "Флора и форма", здравствуйте.
— Добрый вечер. А у вас набор в группу ещё идёт?
— Конечно. Как раз ищем тех, кто любит цветы и не боится перемен.
Домна улыбнулась. Она была готова.
Глава 5: Цветы и кислород
Цветочный магазин "Флора и форма" располагался в полуподвальном помещении старого здания с облупившейся лепниной и закопчёнными окнами. Внутри же было совсем иначе: зелень вилась по стеллажам, в воздухе пахло влажной землёй и эвкалиптом. Под потолком висели сушёные ветки лаванды, а в углу — старый граммофон, из которого негромко доносился джаз.
Домна стояла у входа, чуть сжав в руках свою старую сумку. Внутри неё — паспорт, ручка и блокнот с пометками: "Теплолюбивые", "Композиции из сухоцветов", "Секреты стойкости букета". Ещё вчера она перелопатила весь интернет, прочитала о контрастных сочетаниях, о роли ваз, даже выучила латинские названия некоторых растений. Она готовилась. Как к новому экзамену в своей жизни.
К ней подошла женщина лет сорока, в холщовом фартуке, с роскошными седыми волосами, собранными в пучок.
— Домна, да? Здравствуйте. Я Эмма. У нас немного… нестандартно, но уютно. Примем, если есть желание учиться и если любите цветы больше, чем правила.
— Я больше не люблю правила, — мягко улыбнулась Домна. — А цветы я любила всегда. Просто забывала об этом.
Первые дни она ходила на занятия как в храм. Впитывала всё: как правильно срезать стебли, как сочетать формы, как не бояться экспериментов. Она училась заново жить — среди живого. Работала с мхом, вставляла колосья в круглые букеты, распутывала длинные ленты, подбирая им правильные изгибы.
Руки, натренированные за годы стирки, уборки, кулинарии, вдруг вспомнили другую — тонкую — работу. Как будто под кожей проснулась девочка, которая в детстве плела венки и сушила лепестки в книгах.
Каждый вечер она возвращалась домой уставшая, но наполненная. Иногда она смотрела на свои руки — те самые, вечно уставшие, с трещинами от бытовой химии — и не верила, что они могут создавать такую красоту. Это было, как дыхание. Как кислород.
Савелий позвонил на третий день.
— Ты дома? Я заеду.
— Я на занятиях.
— На каких ещё занятиях?
— Учусь флористике. Цветы. Композиции. Выставки.
Он замолчал.
— А дома кто будет?
— Никто. Мне там сейчас нечего делать. С собой интереснее.
— Ты с ума сошла? В твои-то годы…
— Именно в мои. Уже не боюсь, что не получится.
Он повесил трубку.
Вечером она подошла к балкону, зажгла свечу и поставила рядом небольшую композицию: розмарин, лаванда, хлопок и сухой чертополох. Смешно, но именно он — колючий, неказистый — смотрелся особенно красиво. Странно гармонично.
Зазвонил домофон. Пелагея Павловна.
— Ты чего это при свечах сидишь? В секту, что ли, вляпалась:
— Нет, просто праздник. Я у себя в гостях.
— А чё за запах? Ух ты, красота-то какая! Это ты сама сделала?
— Сама. Учуся.
Пелагея посмотрела, покивала.
— Молодец, мать. Молодец. Савелий твой сегодня во дворе с бутылкой сидел. Как пацан. Все говорят, Виолетта его отшила.
Домна пожала плечами.
— Это его путь. У меня теперь свой.
На следующее утро ей пришло письмо. Настоящее, бумажное, в красивом конверте.
Уважаемая Домна Никитишна! Мы рады сообщить, что Ваша работа «Северное дыхание» отобрана для участия в весенней выставке авторских флористических композиций в городском доме культуры. Приглашаем Вас принять участие и будем рады личному знакомству. С уважением, куратор выставки,
Мария Юрьевна Токарева.
Домна долго сидела, держа письмо в руках. Потом посмотрела в окно: на кусте сирени появились первые набухшие почки. Весна была близко. И в ней — она, Домна, живая, настоящая, в платье, которое сшила сама.
Глава 6: Его возвращение
В середине марта снег растаял резко, как будто кто-то выключил зиму одним щелчком. Вода ручьями стекала вдоль тротуаров, оставляя после себя запах мокрой земли и сырого асфальта.
В этот вечер Домна возвращалась домой позже обычного — после занятия, где они учились оформлять цветочные арки. В руках у неё была коробка с нежной композицией: анемоны, веточки вербы, мята и сухие колоски. Композиция пахла так, как пахнет начало новой жизни.
Подходя к подъезду, она заметила фигуру, сидящую на лавочке. Савелий. В старой куртке, в руках — пустая пластиковая бутылка из-под кваса. Он сидел, сутулившись, будто под тяжестью чего-то невидимого.
Домна прошла мимо, открыла дверь домофоном. Он поднял голову.
— Домна, подожди...
Она остановилась. Повернулась к нему. Свет фонаря выхватывал его уставшее лицо, красные глаза.
— Я… — он запнулся. — Я запутался. Я… хотел чего-то другого, а оказалось — потерял всё. Ты... изменилась.
Она молчала. Только держала коробку с цветами крепче.
— Ты стала… другой. Ты даже ходишь теперь по-другому. Глаза светятся. Я как дурак… а у тебя, видно, жизнь началась.
— Она всегда была. Просто теперь она моя, — спокойно ответила Домна.
Он встал, неловко вытирая руки о куртку.
— Можно я поднимусь? Просто посидеть. Без претензий. Без разговоров.
Домна посмотрела на него долго. Раньше, ещё полгода назад, её сердце бы сжалось от жалости, от желания спасти. Но теперь она видела его иначе: не как мужа, не как судьбу. Как человека, которому когда-то отдала многое. И отпустила.
— Поднимись. Только знай: я тебя не спасаю. И не жалею. Я — не мать. И не служанка.
Он кивнул. Как ученик перед строгой учительницей.
На кухне было тепло от старого обогревателя. Домна поставила чайник, достала две чашки.
— Чаю будешь?
— Конечно, — тихо ответил Савелий.
Они сидели за столом. Домна разливала чай, а Савелий смотрел на её руки — тонкие, но сильные, на коротко подстриженные ногти, на мелкие морщинки у глаз, в которых было много жизни.
— Домна… прости, — вдруг сказал он. — Я не понял, что у меня было. Привык. А потом решил, что всё упустил. А упустил — тебя.
Она посмотрела на него спокойно.
— Я тебя прощаю. Но больше не живу для тебя. Я теперь — для себя.
Он медленно кивнул, опустив голову.
Они пили чай в молчании. Впервые за многие годы это молчание не было тяжёлым. Оно было как перемирие.
Перед уходом Савелий задержался в коридоре.
— Может, в кино сходим когда-нибудь? — неловко спросил он.
Домна улыбнулась. Не той улыбкой, которую дарила ему раньше — жалостливой или угодливой. А новой — ясной.
— Может быть. Но не потому что надо. А потому что хочется.
Он ушёл, осторожно притворив дверь.
Когда она вернулась на кухню, на столе стояла её коробка с цветочной композицией. Маленькая арка жизни, которую она построила сама. Без планов, без чьих-то ожиданий.
Домна присела у окна. Снаружи весна поливала землю дождём, где-то на кустах, возможно, уже проклёвывались первые зелёные побеги.
Она наливала себе ещё одну чашку чая — для себя. И смотрела в окно, в самое сердце новой, собственной жизни.
Глава 7: Домна смотрит в окно
Прошла неделя. Город окончательно сбросил с себя зимнюю тяжесть: вдоль тротуаров появились первые жёлтые одуванчики, из луж выползали робкие жучки, а на старом кусте сирени под окном распустились первые нежные листья.
Домна сидела на подоконнике в гостиной, закутавшись в лёгкий плед, с книгой на коленях. Но читать ей не хотелось. Она просто смотрела в окно.
На улице шёл дождь — лёгкий, тёплый, больше похожий на живую дымку. Люди спешили под зонтами, кто-то смеялся, кто-то ругался на лужи. Мир жил своей обычной жизнью, но для Домны он был другим. Очищенным.
На столе рядом лежало приглашение на выставку. Завтра она впервые будет представлять свою работу публике. Работу, в которой собрала не только цветы — в ней была сама Домна: её первые шаги к себе, её робкая радость, её освобождённая душа.
Телефон звякнул.
Сообщение от Савелия:
«Удачи тебе завтра. Ты справишься. Горд за тебя.»
Она прочитала и спокойно отложила телефон. Без слёз, без дрожи. Просто с лёгким тёплым чувством в груди: он понял. Но её жизнь уже не зависела от его понимания.
Вечером пришла Пелагея Павловна с банкой малинового варенья.
— Слышу-слышу, у тебя там выставка! Ой, да ты теперь у нас как эта... как француженка какая-то: стройная, важная, вся себе на уме, — щебетала соседка, раскладывая варенье по блюдечкам.
— Просто на место себя поставила, — усмехнулась Домна.
— Молодец. Давно пора было. А то всё муж, да сын, да борщи... — махнула рукой Пелагея. — Надо себя любить, мать моя женщина! Себя, а потом уж всех остальных.
Они пили чай, и Домна ловила себя на мысли, что жизнь наполнилась чем-то новым. Простым и настоящим: добрыми разговорами, ароматом цветов, тихими вечерами, когда за окном стучит дождь.
Ночью Домна не могла уснуть. Она вышла на кухню, открыла окно настежь.
Свежий, пряный воздух ворвался в комнату. Где-то далеко, в самой глубине двора, громко капала вода с крыши, и казалось, будто это капает сама жизнь, обновляясь с каждой секундой.
Домна прислонилась лбом к холодному стеклу.
— Спасибо, — шепнула она.
Кому? Себе. За то, что однажды позволила себе стать собой.
🚀Благодарю за то, что читаете мои истории. Если вам понравился рассказ - нажмите лайк и подпишитесь.
Самые популярные истории канала ждут вас здесь: