Аргентина открыла двери в тайную комнату истории. Впервые опубликованы сотни страниц рассекреченных документов, десятилетиями хранившихся под грифом «секретно»: полицейские донесения, допросы, дипломатические ноты и агентурные сводки, касающиеся побега нацистов в Южную Америку. Речь идёт не об абстрактной теории, а о конкретных именах — Менгеле, Эйхман, Борман, Кучман, Павелич. Мы начинаем с первой папки архивного дела № 7–3771-1, в которой собраны документы о Бормане и Эйхмане. Она оказалась насыщенной интересными подробностями: старые допросы, агентурные сводки, газетные вырезки и переписка чиновников, пытавшихся разобраться, кто именно скрывается под чужими именами. Всего в архиве семь таких папок, и мы планируем изучить их все
Итак, дело №7-3771-1, известное как «Bormann y Eichmann». Это 234 страницы полицейских сводок, дипломатических телеграмм, вырезок из газет, протоколов допросов и служебных пометок, в которых перемешались паранойя послевоенного мира, политические игры и призраки Третьего рейха. В центре внимания — судьбы сбежавших в Южную Америку нацистов, в первую очередь Мартина Бормана, правой руки Гитлера и человека, официально признанного мёртвым в Германии. Однако десятилетиями существовали подозрения, что его след теряется где-то в Андах. Архив, открытый теперь для всех, показывает, насколько глубоко и всерьёз эта версия разрабатывалась — и как она неожиданно рухнула, запустив цепочку гораздо более важных открытий.
В сентябре 1960 года аргентинская полиция задержала в пригороде Буэнос-Айреса немца по имени Вальтер Флегель. Человек без правой руки, работавший сторожем на строительной базе, вдруг оказался в центре международного скандала: его приняли за Мартина Бормана. Местные газеты взорвались громкими заголовками, утверждая, что поимка «серого кардинала рейха» — дело решённое. Однако буквально через несколько дней выяснилось: это была ошибка. Отпечатки пальцев не совпадали, рост отличался, свидетели уверенно опознали в нём простого преступника, сбежавшего из тюрьмы ещё в 1930-х. Сенсация растворилась, но сам архив, оставшийся после этого эпизода, начал жить своей жизнью.
Среди документов обнаруживаются фрагменты, прямо говорящие о том, что Борман, если он действительно бежал, получал защиту от высокопоставленных фигур в Аргентине. В частности, указано: «Эта защита предоставлялась как правительством Перона, так и режимом, пришедшим к власти после 1955 года». То есть независимо от идеологической окраски, укрытие бывших нацистов было системной практикой. Подтверждение этому — обнаруженный частный список, в котором фигурирует 20 тысяч имён. Это — база данных до цифровой эпохи, содержащая фамилии, клички, старые адреса, приметы, и всё это — в распоряжении отдельных агентурных сетей, действовавших параллельно с официальной полицией.
Архив показывает, что помимо Бормана в поле зрения находились десятки и сотни других беглых эсэсовцев. Среди них — Адольф Эйхман, уже похищенный и выданный Израилю в мае 1960-го, и Йозеф Менгеле, «ангел смерти» из Освенцима, следы которого тянулись через Парагвай, Бразилию и Аргентину. Есть упоминания и о Герде Бюме, участнике программы эвтаназии, и о лётчике Хансе Ульрихе Руделе, в послевоенные годы превратившемся в организатора неофициальных немецких сетей в Южной Америке.
Отдельный блок касается международной реакции на операцию «Эйхман». После его поимки Израилем и последующей казни, аргентинское внешнеполитическое ведомство направило ноту протеста, обвиняя израильский суд в нарушении международного права и юрисдикции Аргентины. В документе это звучит как: «Трибуналы Израиля не учли закон Аргентины и наши правовые нормы». Таким образом, архив фиксирует не только охоту на нацистов, но и дипломатические трения между государствами, пытавшимися установить свою моральную монополию на послевоенное правосудие.
Особо интересен раздел, связанный с Симоном Визенталем — знаменитым охотником за нацистами. В его письмах, включённых в досье, описываются маршруты нацистских денег, переводы немецких марок через Парагвай и Бразилию, теневые счета в аргентинских банках. Сам Визенталь утверждал, что Борман мог скрываться под чужим именем, а финансирование беглецов велось из тех же источников, что обеспечивали «крысиные тропы» — неофициальные маршруты эвакуации, по которым сбежали тысячи военных преступников из Европы.
К концу шестидесятых документов становится всё меньше, но они приобретают иной тон. Служебные записки указывают на то, что власти, даже зная о пребывании десятков бывших нацистов в стране, сознательно выбирали политику «наблюдения без арестов». Это значит, что такие люди оставались под присмотром, но не задерживались — возможно, из соображений политической выгоды или из страха перед международным скандалом.
Самая последняя строка досье говорит всё: «Дело остаётся открытым до особого распоряжения». И хотя формально Борман признан погибшим в Германии, это архив оставляет место для сомнений. Потому что независимо от того, кто именно скрывался под чужими именами, папка №7-3771-1 говорит о другом: послевоенный мир оказался не только разделён, но и пронизан тайными соглашениями, в которых мораль, право и интересы государств вступали в сложные и мрачные союзы.