Дождь хлестал так, будто небо прорвало где-то прямо над моей головой. Я выбежал из бара, хлопнув дверью так, что витрина с пивными бокалами задрожала. Последние слова Леры ещё звенели в ушах:
"Ты вечный ребёнок! Тебе тридцать, а ты всё играешь в жизнь!"
В кармане жалобно позвякивали ключи от квартиры, из которой она теперь наверняка заберет свои вещи.
Я шлёпал по лужам набережной, промокший пиджак прилип к плечам, а галстук — тот самый, с пингвинами, что Лера подарила на прошлый день рождения — болтался как удавка. Город вымер — только редкие фонари отражались в чёрной воде канала. Вдруг впереди мелькнул зелёный крест аптеки.
— Эй, парень! Промокнешь ведь!
Голос прозвучал так неожиданно, что я споткнулся. У обочины, под раскидистым тополем, стояла белая "Лада-Приора" с потёртыми боками и жёлтым "шашечным" огоньком на крыше. За рулём — женщина с короткими седыми волосами и глубокими морщинами у глаз, которые странно искрились в свете приборной панели.
— Садись, — она толкнула дверь, — а то совсем утонешь.
Я машинально забрался на сиденье, с которого пахло мятными леденцами и чем-то ещё — то ли ладаном, то ли старыми книгами. На торпедо качалась маленькая икона Божией Матери, привязанная к дефлектору розовой ленточкой.
— Куда везти? — спросила женщина, вытирая рукой запотевшее стекло.
Я открыл рот, чтобы назвать адрес нашей с Лерой квартиры, но вдруг понял, что не могу произнести это вслух.
— Я... не знаю, — выдавил я.
Женщина — она представилась Татьяной Васильевной — повернулась ко мне. Её глаза были удивительно молодыми для такого измождённого лица.
— Тогда покатаемся, — сказала она и включила передачу.
Машина мягко покачивалась на разбитой дороге. Дождь стучал по крыше, будто кто-то сыпал горох. На заднем сиденье валялись детские книжки и пустая упаковка от "Бархатного" печенья.
— Похоже, день у тебя не задался, — Татьяна Васильевна покрутила ручку печки.
Я стиснул зубы:
— Она назвала меня безответственным.
— А ты?
— Я... забыл про наш юбилей. Три года вместе.
Старушка хмыкнула и неожиданно свернула в парк Горького. Мы остановились у озера, где дождь выбивал на воде замысловатые узоры.
— Погоди, — она полезла на заднее сиденье и достала оттуда потрёпанный термос в вязаном чехле. — Держи.
Это оказался глинтвейн — густой, пряный, с нотками корицы и апельсиновой цедры. Первый глоток обжёг горло, зато второй согрел изнутри, как доброе слово.
— Я ночным таксистом работаю двадцать лет, — сказала Татьяна Васильевна, закуривая "Беломор". — Возила всех — и пьяных олигархов, и влюблённых студентов, и жён, сбегающих от мужей с одним чемоданом...
Она повернулась ко мне, и в её глазах вспыхнул какой-то странный огонёк:
— Но ни разу — слышишь, ни разу! — не везла человека, которому просто некуда было ехать.
Мы разговаривали до самого рассвета. Она рассказала, как в девяностых бросила мужа-алкоголика, забрав четырёхлетнюю дочь и три сумки с вещами. Как ночами вязала на продажу свитера, чтобы оплатить дочке музыкальную школу. Как на последние деньги купила эту "Ладу", когда все знакомые крутили у виска: "В твоём-то возрасте!"
А я — про отца, который всё детство твердил: "Из тебя ничего путного не выйдет". Про работу в рекламном агентстве, которую ненавидел всей душой. И про Леру — как мы познакомились на выставке кошек, как она смеялась над моими дурацкими шутками, как впервые сказала "люблю" во время грозы, точно такой же, как сегодня.
— Дурак, — внезапно сказала Татьяна Васильевна, достав из бардачка старый Nokia. — Звони ей.
— Сейчас четыре утра! Она убьёт меня!
— Именно поэтому и звони, — старушка сунула мне телефон. — В три часа ночи говорят только по-настоящему важные вещи.
Лера подняла трубку со второго гудка. Её голос был хриплым от сна:
— Я... я уже собрала чемодан...
— Не уезжай, — прошептал я. — Пожалуйста.
Тишина. Потом шёпот:
— Ты где? Я вся извелась...
Сейчас, год спустя, я стою у того же озера. Рядом — Лера, её живот уже заметно округлился. На скамейке — тот самый термос в вязаном чехле.
Татьяна Васильевна больше не работает таксистом. Её "Лада" теперь стоит в гараже у дочери — "на память", как говорит она сама. Но иногда, проезжая ночью по набережной, я невольно ищу глазами белую машину с жёлтым огоньком.
Чтобы сказать спасибо. За глинтвейн, который согрел промокшую душу. За правду, сказанную без жалости. За то, что когда-то одна мудрая женщина остановилась для парня, который стоял под дождём и не знал, куда ему идти.
P.S. В том баре, где мы поссорились, теперь есть наш "уголок" — столик у окна. Официанты уже знают: двое, один глинтвейн и один какао с зефиром. На всякий случай. Вдруг ещё кому-то понадобится.