— Кто вы такая и что делаете в моём доме?! — женщина застыла в дверном проёме, сжимая в руке потёртую хозяйственную сумку.
Галина обернулась, недоуменно приподняв брови. Она только что разложила на столе документы — старые пожелтевшие бумаги, которые нашла в серванте.
— Простите? Это дом моих родителей. Я приехала... разобрать вещи.
Женщина сделала шаг вперёд, не выпуская сумку из рук, словно та была единственной опорой в зыбком мире.
— Враньё! Я живу здесь уже двадцать лет! Мама оставила мне дом по завещанию!
— Какая мама? — Галина медленно сложила документы в стопку, чувствуя, как под ложечкой растёт холодок. — Моя мать умерла три месяца назад. Мне позвонили из администрации... Я Галина Петровна Воронцова.
Женщина замерла, словно услышала выстрел. Сумка выскользнула из рук и глухо стукнулась о дощатый пол. Несколько яблок выкатились и покатились по половицам.
— Воронцова? — она сглотнула. — Я Рита... Маргарита. Твоя... сестра.
Галина почувствовала, как комната качнулась перед глазами. Она схватилась за край стола, нащупала стул и опустилась на него.
— У меня нет сестры, — её голос прозвучал глухо, как из подвала. — Никогда не было.
— Есть, — тихо сказала Рита. — Просто ты уехала в город, когда мне было четыре года. Мама говорила, что ты... что ты не захотела возвращаться.
В кухне повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых ходиков на стене — тех самых, с нарисованным котом, которые Галина помнила с детства.
— Но... как? — Галина смотрела на женщину, пытаясь найти знакомые черты. Теперь она замечала: глаза такие же серые, как у матери, тот же изгиб губ, только волосы темнее и короткая стрижка вместо маминой косы.
Рита наклонилась, медленно собирая яблоки в сумку.
— Тебе никто не сказал? Мама вышла замуж через год после твоего отъезда. Потом родилась я.
— Замуж? — Галина потёрла висок. — За кого?
— За Николая Степаныча. Он работал электриком в клубе, — Рита выпрямилась, держа сумку перед собой, как щит. — Ты его не знаешь.
— И где он сейчас?
— Умер. Десять лет назад. Инфаркт, — Рита отвела взгляд. — Он... он хороший был. Только пил сильно.
Галина смотрела на фотографию матери, стоявшую на полке. Молодая, улыбающаяся, с тугой косой, переброшенной через плечо. Такой она запомнила её в последний день, когда уезжала поступать в техникум.
— Я писала ей. Первые два года писала каждую неделю, — Галина почувствовала, как слова застревают в горле. — Потом письма стали возвращаться с пометкой «адресат выбыл».
Рита вздохнула и положила сумку на стул.
— Мама говорила, что ты нашла городского парня и не хотела больше возвращаться в эту глушь.
— Врала! — Галина стукнула ладонью по столу, и чашка с недопитым чаем подпрыгнула. — Я приезжала! Через три года после отъезда. Дом стоял запертый, соседи сказали, что мама уехала в город к родственникам.
— Мы тогда жили у бабушки Зои, в соседнем посёлке, — тихо ответила Рита. — Отчим... работу там нашёл. На пилораме.
Галина оглядела кухню, словно видела её впервые. Те же выцветшие обои с васильками, тот же сервант с посудой. Но всё какое-то чужое, будто декорация в забытом спектакле.
— И ты всё это время думала, что я... просто забыла о маме?
Рита неопределённо пожала плечами.
— Я ничего не думала. Мне было четыре года, когда ты уехала. Потом выросла, спрашивала иногда. Мама только отмахивалась — мол, счастлива твоя сестрица в городе, не до нас ей.
Галина прикрыла глаза. Она чувствовала, как внутри поднимается что-то тяжёлое, тёмное, похожее на гнев, но больше на горечь.
— Выходит, она нас обеих обманула, — тихо сказала Галина.
Рита поставила чайник на плиту и принялась шарить по шкафчикам, доставая заварку и сахар. Теперь, когда первое потрясение отступило, Галина разглядывала её — женщину, которая называла себя её сестрой. Усталая, с залегшими морщинками у глаз, но движения быстрые, точные.
— Ты замужем? — спросила Галина.
— Была, — Рита дёрнула плечом. — Разбежались. Пятнадцать лет вместе прожили, а потом Валерка на молоденькую заглядываться начал, стал домой задерживаться. Ну и решила — хватит, осточертело. Спровадила вон, пусть мотает на свою ненаглядную.
Она говорила просто, без надрыва, будто о погоде или урожае. Галина всматривалась в её лицо, ища сходство с матерью, с собой — и находила его.
— А дети? — спросила она, и тут же пожалела об этом. Лицо Риты дрогнуло, словно от удара.
— Не случилось, — коротко сказала она и отвернулась к плите, где закипал чайник. — Не дал Бог. А у тебя?
— Дочь, — ответила Галина. — Людмила. В Канаде живёт, замужем. — Она помедлила. — Я ей ещё не сказала, что вернулась сюда. Она думает, что я с подругами на море уехала.
— Что, не хочешь, чтобы знала, что ты в такую глухомань забралась? — Рита поставила перед ней чашку. — Постеснялась, небось.
— Не в этом дело, — тихо ответила Галина. — Она никогда здесь не была. И маму... не знала.
Рита села напротив, обхватив ладонями чашку, словно пытаясь согреться.
— Что ж, выходит, мамуля наша и внучку от себя отлучила. Способная была, царствие ей небесное.
— Не говори так, — машинально возразила Галина. — Она, может, думала...
— А что тут думать, — перебила Рита. — Всю жизнь как умела, так и крутилась. Никого к себе не подпускала. Даже когда Николай умер, не пустила меня ночевать, хотя из дома его родные выживали. «Сама справлюсь», говорит.
Галина смотрела в окно, где темнели яблони старого сада. Где-то там, под ними, отец когда-то учил её кататься на велосипеде.
— Я ведь даже на похороны не успела приехать, — тихо сказала она. — А ты... ты с ней до конца была?
Рита покачала головой.
— Последний год в больнице лежала. Меня не пускала, записки через медсестёр передавала — мол, сама управлюсь, не лезь. Только в самом конце вызвала, хотела что-то сказать, да не успела.
Она замолчала, теребя краешек скатерти. Галина заметила, как дрожат её пальцы.
— Двор совсем зарос, — сказала Галина, пытаясь уйти от давящей темы. — Надо бы расчистить, пока я здесь.
— Зачем? — резко спросила Рита. — Зачем ты вообще вернулась?
Вопрос повис в воздухе, колючий и неудобный. Галина поставила чашку на стол, слишком резко — чай плеснул через край.
— Не знаю, — честно ответила она. — Муж умер полгода назад. Дочь далеко. Квартира пустая. А тут звонок из сельсовета — мол, ваша мать умерла, надо наследство оформлять. — Она невесело усмехнулась. — Вот и приехала, думала, хоть какое-то прошлое соберу.
— Прошлое? — Рита прищурилась. — Или дом продать захотела? Сейчас дачники за такие места хорошие деньги отваливают.
— Причём тут деньги? — Галина почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. — Я даже не знала, что дом на меня оформлен!
— А на кого же ещё? — в голосе Риты зазвенел металл. — Я, значит, всю жизнь рядом с ней, а дом — любимой доченьке, которая даже не удосужилась приехать на похороны.
— Я же объяснила! Мне никто не сообщил вовремя! — Галина вскочила, задев чашку. Та покачнулась, пролив остатки чая на документы.
— Ох ты ж, — ахнула Рита и бросилась вытирать бумаги кухонным полотенцем.
Их руки столкнулись, когда обе потянулись к одному и тому же листку. Галина замерла, глядя на тонкие Ритины пальцы с обкусанными ногтями — точь-в-точь как у неё самой в юности.
— Вот так всегда, — тихо сказала Рита, продолжая промакивать мокрую бумагу. — Тридцать лет живёшь с человеком рядом, а потом он умирает и оказывается, что самое дорогое оставил тому, кого рядом не было.
Галина отступила на шаг.
— Это не я виновата, что так получилось, — сказала она. — И не думаю, что мама хотела нас стравить. Может... может, она просто не знала, как соединить две половины своей жизни.
— Половины? — Рита выпрямилась, комкая в руке мокрое полотенце. — Первые двадцать лет и остальные тридцать — это, по-твоему, половины? Математику в своём городе не учили?
Галина почувствовала, как щёки заливает жар. Рита была права: она говорила так, будто её отъезд разделил мамину жизнь ровно пополам.
— Давай... давай не будем ссориться, — тихо сказала Галина. — Мы с тобой только встретились. Может, маме было бы важно, чтобы мы хотя бы попытались найти общий язык.
Рита отвернулась к окну. За стеклом сгущались августовские сумерки, яблони становились тёмными силуэтами на фоне лилового неба.
— Никогда она об этом не думала, — глухо сказала Рита. — Всю жизнь молчала, как партизан на допросе. Хуже того — врала. Мне врала, что ты не хочешь возвращаться. Тебе, видимо, что меня не существует.
Она резко повернулась и схватила с полки альбом в потёртой обложке.
— Вот! — она раскрыла его на середине, и Галина увидела выцветшую фотографию: маленькая девочка с косичками держит в руках огромный букет полевых цветов. — Это я в первый класс иду. Видишь надпись на обороте? «Дорогой Галочке от сестрёнки». Мама заставила подписать, сказала, что отправит тебе. И что? Небось, даже не получила?
Галина провела пальцем по выцветшим буквам — крупным, неровным, как и положено первоклашке. Ребёнок писал, старался, а письмо даже не отправили.
— Мне ничего не приходило, — тихо сказала она. — Ни одной фотографии.
Рита закрыла альбом и с грохотом поставила его на полку.
— А потом я выросла и поняла: оно тебе и не надо было. У тебя своя жизнь. Муж, дочь, город.
— Не говори так. — Галина шагнула ближе. — Если бы я знала...
— Знала бы — что? — перебила Рита. — Примчалась бы спасать младшую сестрёнку, о которой первый раз слышишь? Брось! Тебе и сейчас это не нужно. Приехала дом продать, наследство получить, и вся любовь.
— Да не собираюсь я ничего продавать! — взорвалась Галина. — Я... я вообще не знаю, зачем приехала!
Рита с грохотом поставила чашки в раковину.
— Не знаешь? А я тебе скажу. От пустоты убежать хотела. Вот только пустота — она внутри. Её не закроешь старыми стенами.
Галина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рита наугад попала в самое больное — в то, что Галина даже себе не признавалась.
— Значит, я от пустоты убегаю? — Галина проглотила подступивший к горлу ком. — А ты? Ты здесь всю жизнь прожила. И что нажила, кроме разбитого брака и старых обид?
Рита словно съёжилась, стала меньше, но взгляд её остался твёрдым.
— Я хотя бы честна с собой. Не строю замков из песка. Всю жизнь знала — мама тебя не забывала. Каждый год на твой день рождения пекла шарлотку и плакала на кухне. Думала, я не вижу.
Галина замерла, чувствуя, как слова сестры острыми осколками впиваются в сердце.
— Почему же она не искала меня? — тихо спросила она. — Почему не написала хоть строчку?
— А ты? — Рита отвернулась к окну, и её силуэт почти растворился в сумерках. — Ты ведь тоже не особо старалась, а? Уехала в свою городскую жизнь и забыла. Сколько раз за эти годы приезжала проведать? Ноль? Или ты искала нас? Наняла детектива? Объявление в газету дала?
Галина молчала. Действительно, за все эти годы она перестала даже вспоминать о матери. Сначала была обида, потом учёба, работа, замужество... А потом просто жизнь, в которой не было места для прошлого.
— Я думала, она не хочет меня видеть, — наконец произнесла Галина, но сама услышала, как неубедительно это звучит.
— Вы обе друг друга отпустили, — хмыкнула Рита. — Только меня забыли спросить. Мне-то каково было — быть всегда заменой? "Вылитая Галочка в детстве!" — это первое, что я слышала от её подруг. Или ещё лучше: "Жаль, старшую дочку не увидим. Такая умница была, говорят, в городе большим начальником стала".
Рита подошла вплотную, и Галина впервые заметила, что сестра чуть выше её. Те же серые глаза смотрели теперь сверху вниз, цепко и без тепла.
— А знаешь, что я нашла после её смерти? — Рита вытащила из кармана сложенный вчетверо листок. — Вот. Письмо, которое она тебе написала пять лет назад. И не отправила. Думаешь, почему?
Галина взяла листок непослушными пальцами, развернула его. Почерк изменился — стал дрожащим, неровным, но она узнала его. Тот же завиток в букве "д", та же манера ставить запятую чуть выше строки.
"Галочка, доченька. Не знаю, получишь ли ты это письмо, и решила ли я его отправить. Столько лет прошло, ты, наверное, давно забыла нас и простила. Но я должна сказать правду. Я запретила тебе возвращаться не потому, что разлюбила. Тогда, когда ты приезжала, Николай сильно пил, поднимал на меня руку. Я боялась, что ты всё бросишь и останешься со мной, погубишь свою жизнь. Ты всегда была такой – сначала мама, потом ты. Я сказала, чтобы ты не писала и не приезжала. Рите я соврала, что ты нас забыла. Прости меня, если сможешь. Я старалась как лучше, но, видно, только хуже сделала."
Галина опустилась на стул, не чувствуя ног.
— Ты... ты знала? — спросила она, поднимая взгляд на Риту.
— Узнала, когда нашла это письмо, — Рита отвернулась, но не раньше, чем Галина заметила в её глазах слёзы. — Тридцать лет думала, что сестра от нас отказалась, маму бросила. Ненавидела тебя заочно. А потом... такое.
Она резко отвернулась к окну, но её плечи дрожали. Галина поднялась, подошла к сестре, осторожно положила руку ей на плечо.
— Она любила тебя, — тихо сказала Галина. — Любила и защищала, как могла.
— А я всю жизнь думала, что недостаточно хороша, — прошептала Рита сквозь слёзы. — Что если бы я была такой умницей, как ты, она бы меня больше любила. Старалась, в институт поступила. Дома помогала. А всё равно... всегда только "Галочка, Галочка".
Галина обняла сестру за плечи, неловко, непривычно. Та замерла, но не отстранилась.
— А я думала, что она меня променяла на новую семью, — прошептала Галина. — И из-за этого даже о внучке ей не рассказывала. Дура.
Они стояли у окна, две немолодые женщины, разделённые и соединённые общей болью.
— Мне кажется, — медленно сказала Галина, — она хотела, чтобы мы были счастливы, каждая по-своему. Просто не знала, как это сделать, чтобы никого не ранить.
— И в итоге поранила всех, — горько усмехнулась Рита, вытирая глаза.
Во дворе зашумел ветер, качая ветви старых яблонь. Один из спелых плодов сорвался и глухо стукнулся о землю. Тишина августовского вечера окутывала старый дом, словно тёплый платок.
Утро было прохладным, с лёгким туманом, пахнущим яблоками и увядающими травами. Галина вышла на крыльцо с двумя чашками кофе, осторожно толкнула дверь локтем и замерла: Рита сидела на ступеньках, бездумно перебирая упавшие за ночь листья.
— Держи, — Галина протянула ей чашку. — Растворимый, правда, другого не нашла.
Рита взяла чашку, кивнула в знак благодарности.
— Всегда только его и пила, — сказала она.
Галина присела рядом, отхлебнула кофе. В утреннем воздухе клубился пар от чашек, создавая иллюзию тепла и уюта, которого на самом деле не было.
— Я думаю вернуться в Москву сегодня, — сказала наконец Галина. — Билеты посмотрела, есть вечерний автобус.
Рита кивнула, не поднимая глаз.
— Я там... бумаги все собрала, — сказала она. — На столе лежат. Свидетельство о смерти, документы на дом.
— Спасибо, — Галина помолчала, подбирая слова. — Слушай, я подумала... Дом этот, он же твой. По-честному — твой. Ты тут всю жизнь прожила, ухаживала за мамой.
Рита слабо улыбнулась.
— Не надо благотворительности. Мне есть где жить — квартира от мужа осталась, когда разводились.
— Дело не в благотворительности, — Галина повертела в руках чашку. — Просто... мне этот дом не нужен. И продавать я его не хочу. Пусть будет твоим.
Рита подняла взгляд — впервые за утро посмотрела сестре в глаза.
— А что тебе нужно? — спросила она тихо.
Галина задумалась, глядя на сад, на старые яблони, на покосившийся забор.
— Не знаю, — честно ответила она. — Наверное, просто знать, что у меня есть сестра. Что я не одна в этом мире. — Она слабо улыбнулась. — Пусть даже эта сестра считает меня зазнавшейся городской штучкой.
Рита фыркнула, но улыбнулась тоже.
— А я считала тебя той ещё клушей, — призналась она. — Вон, разбираться в наследство приехала, а сама чай на документы проливаешь.
— Уж извини, что не оправдала ожиданий, — хмыкнула Галина. — Мне всегда казалось, что такие, как я, ещё хуже, чем городские штучки — ни там, ни тут.
Рита задумчиво крутила в руках чашку.
— Как думаешь, если бы мама не наврала нам обеим... мы могли бы быть настоящими сёстрами?
Галина посмотрела на неё долгим взглядом. В утреннем свете Рита казалась моложе, и Галина заметила в ней ещё больше фамильных черт — тот же изгиб бровей, те же морщинки в уголках глаз.
— Не знаю, — честно сказала она. — Тогда был другой мир, другие обстоятельства.
— И мы были другими, — добавила Рита.
Ветер пронёсся по саду, сбивая росу с травы. Где-то вдалеке залаяла собака, ей отозвалась другая, поближе.
— Знаешь, я могла бы приезжать иногда, — медленно сказала Галина. — Если ты не против. Может, даже с внучкой, если она захочет.
— Внучкой? — Рита сощурилась.
— У Людмилы дочь, Вероника. Семь лет, — Галина достала телефон, показала фотографию светловолосой девочки с косичками.
Рита всмотрелась в изображение, и её лицо смягчилось.
— Вылитая ты в детстве, — сказала она и тут же осеклась, вспомнив свои вчерашние слова.
Но Галина только улыбнулась.
— Мама бы сказала то же самое, — она убрала телефон. — Так что... можно приехать?
Рита не ответила сразу. Поставила пустую чашку на ступеньку, взяла с земли яблоко, начала обтирать его о подол домашнего платья.
— Можно, — сказала она наконец. — Только предупреждай заранее — я тебе не гостиница.
Это прозвучало резко, но Галина заметила в глазах сестры что-то новое — не враждебность, скорее неуверенность.
— Разумеется, — кивнула она. — Я же не городская штучка какая-нибудь, без приглашения не заявлюсь.
Рита усмехнулась и протянула ей яблоко — жест вышел неожиданно символичным.
— Держи. С маминой яблони. Их в этом году уродилось — страсть сколько.
Галина взяла яблоко, провела пальцем по его прохладному боку. Такие же яблоки мама укладывала ей в чемодан, когда она уезжала в техникум.
— Спасибо, — сказала она, чувствуя, как в горле снова встаёт ком. И благодарила не только за яблоко.
Рита поднялась, стряхнула с платья листья.
— Ладно, пойду обед собирать. Тебе ж до вечера ещё куковать тут.
Она ушла в дом, не оглянувшись, но её плечи больше не были напряжены, как вчера. Галина осталась сидеть на крыльце, глядя на сад и на старую яблоню — ту самую, которую отец посадил в год её рождения.
«Слишком поздно, — думала она, поворачивая яблоко в руках, — мы встретились слишком поздно. Но всё-таки встретились».
С яблони сорвался ещё один лист и спланировал вниз, покачиваясь на невидимых потоках воздуха. Пожалуй, это было самое важное открытие, которое ждало её в старом доме.