Лена встряхнула мокрый зонт и переступила порог ресторана, оставляя за дверью октябрьский дождь. Тепло ударило в лицо вместе с запахом свежей выпечки. Она машинально провела рукой по волосам, стараясь придать им приличный вид. В другой руке она крепко сжимала потёртый футляр с нотами — единственное, что осталось от прежней жизни. Последние три часа она пела в переходе, но заработала лишь на чашку кофе.
«Ещё год назад люди платили по пять тысяч за билет», — пронеслось в голове, но она отогнала эту мысль.
Молодой официант в белой рубашке заметил её и двинулся навстречу. Его открытое лицо с лёгкой небритостью показалось ей знакомым.
— Извините, у нас все столики заняты, — начал он, но осёкся, глядя в её глаза.
Лена кивнула, разворачиваясь к выходу. В животе предательски заурчало, и она инстинктивно прижала к нему руку, будто пытаясь заглушить звук.
— Подождите, — окликнул официант. — Я Саша. А вы... вы Елена Воронцова? Я видел вас в «Травиате» прошлой весной.
Лена замерла. Давно её никто не узнавал.
— Была когда-то, — она выпрямила спину, как учили в консерватории. — В театре пела.
— А сейчас?
— Сейчас — в переходе у метро, — она дёрнула плечом с напускной небрежностью. — Только сегодня не день для уличных концертов.
Саша помедлил, оглянулся на зал, потом на кухню.
— Послушайте, у нас обычно тихо. Может... споёте? — он понизил голос. — Я вас покормлю. У нас сегодня отличное ризотто с грибами.
— Я не прошу милостыню, — Лена вскинула подбородок, но в глазах мелькнула неуверенность.
— Это не милостыня, — он улыбнулся. — Это бартер. Ваш талант на наш ужин. По-моему, мы даже в убытке будем.
Лена хотела отказаться. Гордость требовала развернуться и уйти под дождь. Но голод был сильнее.
— Только пару композиций, — кивнула она. — И без объявлений.
Саша указал ей на небольшую площадку в углу зала и скрылся на кухне.
Лена устроилась в углу зала, расстегнула футляр и достала папку с нотами. Руки слегка дрожали — она не выступала перед публикой с тех пор, как Виктор Ломов, директор театра, устроил ей публичное унижение.
«Творческие разногласия» — так это назвали в прессе. На деле Виктор месяцами оказывал ей «особые знаки внимания»: приглашения в ресторан, двусмысленные намёки, «случайные» прикосновения. А когда она наконец резко осадила его перед коллегами, поклялся: «Ты ещё пожалеешь». Через неделю на генеральном прогоне он прервал её арию посреди спектакля: «У вас совершенно пропал голос, Елена. Боюсь, вы больше не подходите для главных партий».
После этого телефон перестал звонить. Двери других театров оказались закрыты — «наслышаны о ваших проблемах с голосом».
Саша принёс ей чай с лимоном.
— Начинайте, когда будете готовы, — шепнул он. — Я предупредил ребят на кухне. Они тоже послушают.
Лена кивнула и выбрала ноты. Она начала тихо, почти интимно — романс Рахманинова «Здесь хорошо». Голос её был негромким, но чистым, заполняющим пространство до самых дальних углов. Два ближайших столика обернулись. Пожилая пара перестала есть, вилки замерли в воздухе. Кто-то снизил громкость разговора.
Её голос набирал силу с каждой нотой — не громкостью, а глубиной, которая проникала под кожу, заставляя забыть о еде и разговорах. К концу романса в зале воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом шагов официантов.
Она закончила первую композицию, и несколько человек негромко зааплодировали. Лена сразу начала вторую — итальянскую канцону. Саша принёс ей тарелку с ризотто и бокал воды, поставил на маленький столик рядом. В его взгляде читалось не просто восхищение — уважение.
— Это потрясающе, — шепнул он. — Вы просто...
Лена благодарно кивнула и сделала паузу, чтобы поесть. Ризотто было восхитительным — сливочным, с ароматными грибами и тонкими нотками трюфельного масла. Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела что-то настолько вкусное. Увлёкшись едой, она не сразу заметила, что по залу прокатился шепоток.
Подняв глаза от тарелки, она увидела, как в дверях появился Виктор Ломов — всё такой же холёный, с идеально уложенными седеющими волосами и снисходительной улыбкой. Рядом с ним — администратор ресторана, что-то быстро объясняющий. Виктор медленно снял пальто, передал его гардеробщице. Он обвёл взглядом зал, но её, сидящую в углу за небольшой ширмой из декоративных растений, не заметил.
— Это ваш ресторан? — одними губами спросила Лена у Саши, который вернулся проверить, как ей понравилась еда.
— Да. То есть его, — Саша кивнул в сторону Ломова. — Я просто не знал, что он заедет сегодня. Обычно он звонит... Это проблема?
Лена сглотнула. Отложила вилку.
— Он бывший директор театра. Тот, который... — она не договорила и отвернулась к стене. — Благодаря ему я теперь пою в переходах. Я, пожалуй, пойду.
— Нет, — Саша внезапно стал серьёзным. — Вы не сделали ничего плохого. И мы договорились — вы поёте, я кормлю. Это всё. Он вас даже не заметил.
Лена колебалась. Виктор прошёл к своему столику в центре зала, не взглянув в её сторону. Он о чём-то оживлённо беседовал с компаньоном, делая широкие жесты.
— Я должна уйти, — прошептала Лена. — Если он меня увидит, то может...
— Он может что? — Саша смотрел прямо. — Уволить меня? Пусть попробует. Здесь половина зала — мои постоянные клиенты. И знаете что? — он понизил голос. — Он не такой уж замечательный босс. Все здесь работают вопреки, а не благодаря ему.
Он ободряюще дотронулся до её плеча и отошёл, чтобы обслужить другой столик. Лена смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри закипает что-то, чего она давно не испытывала. Гнев? Отчаяние?
Нет. Решимость.
Она доела ризотто, промокнула губы салфеткой и медленно перебрала ноты. Затем достала партитуру «Травиаты». Ту самую арию Виолетты, которую пела на последнем спектакле. Ту, после которой Виктор публично заявил, что она «профнепригодна» и что «её голос утратил весь блеск и силу».
Лена сделала глубокий вдох и запела.
Первые ноты арии из «Травиаты» поплыли над притихшим залом — сначала почти невесомо, как шёпот. История Виолетты, прощающейся с прошлым, обретала новый смысл в её исполнении.
Лена заметила, что Виктор резко повернул голову в её сторону. Его лицо изменилось, когда он наконец увидел её — глаза сузились, на скулах заиграли желваки. Их взгляды встретились — и Лена, не разрывая зрительного контакта, начала усиливать звук.
Теперь её голос летел над столиками, отражался от стен, заполнял пространство до последнего уголка. Женщина за соседним столиком прижала ладонь ко рту. Седой мужчина в углу сидел с закрытыми глазами. Молодая пара держалась за руки, не сводя глаз с певицы.
Повара выглядывали из кухни. Официантка замерла с подносом. Саша стоял у барной стойки, его глаза блестели.
Виктор что-то сказал сидящему рядом компаньону, но тот, казалось, не слышал его, поглощённый пением. Затем он резко поднялся и направился к Саше.
Лена перешла к финальной части. Её голос взмыл ввысь, чистый и пронзительный. В этих нотах была вся её боль и всё, от чего она наконец освобождалась.
Последняя нота растаяла в воздухе.
Наступила абсолютная тишина, а затем зал взорвался аплодисментами. Люди вставали. Кто-то утирал слёзы. Женщина за дальним столиком крикнула: «Браво!»
— Что здесь происходит? — зашипел Виктор, подойдя к Саше. — Я не давал разрешения на выступления!
— Это моя инициатива, — спокойно ответил Саша. — Посетителям нравится.
— Я знаю эту особу, — процедил Виктор. — Она непрофессионал и...
— ...и лучшая певица, которую я когда-либо слышал, — громко закончил Саша.
Несколько гостей начали снимать происходящее на телефоны.
— Ты уволен, — бросил Виктор.
— Уволен? За то, что привлёк клиентов? — Саша улыбнулся. — Посмотрите вокруг — все заказывают десерты и напитки. Выручка сегодня будет выше обычной.
— Это моё заведение...
— Да, но не только ваше дело, — ответил Саша. — У вас партнёры, которым я позвоню и расскажу, как вы разгоняете клиентов из-за личных обид.
Из кухни вышли повара — трое крепких мужчин. Они встали за спиной Саши молчаливой поддержкой. К ним присоединились официантки.
Виктор оглянулся на телефоны, на своих сотрудников, проявивших неожиданный характер.
— Я требую, чтобы она ушла, — выдавил он. — Иначе я вызову охрану.
— Нет! — раздалось с нескольких столиков. — Пусть поёт!
К этому моменту Лена собрала ноты. Она выглядела совершенно другой — расправленные плечи, прямой взгляд, уверенность в каждом движении.
— Не нужно скандала, — сказала она Саше. — Я уже поела. Спасибо за ужин.
— Останьтесь, — Саша взял её за руку. — Вы не сделали ничего плохого.
— Знаете, — Лена улыбнулась, глядя прямо в глаза Виктору, — я получила что хотела — он услышал, как я пою. Как я на самом деле пою. И теперь это услышали все.
Она перевела взгляд на десятки восхищённых лиц вокруг, на телефоны, на которых только что записали её выступление.
— А что касается профнепригодности... Кажется, публика со мной согласна. Виктор Николаевич, не провожайте — я найду выход сама. Как и всегда.
После той ночи видео с Лениным выступлением разлетелось по сети. «Уличная певица заставила замолчать ресторан» — гласили заголовки. В комментариях писали: «Почему она не на большой сцене?», «Какой голос!», «Дайте ей контракт!»
Серьёзных предложений не последовало, но через неделю позвонил Саша:
— У меня для вас новости. Хорошие и... интересные.
Они встретились в кафе на набережной. Мимо проплывали кораблики, ветер играл с салфетками.
— После того вечера Виктор понял, что дешевле вас нанять, чем со мной воевать, — сказал Саша. — Предлагает вам выступления по пятницам и субботам. С оплатой.
— Он меня ненавидит. С чего бы ему?..
— С того, что мы с партнёрами поговорили. Он не единственный владелец. Все увидели, как публика реагирует на музыку. — Саша замялся. — А ещё я ему объяснил, что если он продолжит выходки, мы обратимся в трудовую инспекцию.
Лена смотрела на волны. Внутри боролись практичность и гордость.
— Я не пойду к нему работать. Просто не смогу каждый раз...
— Я так и думал. Поэтому у меня план Б. — Саша достал папку. — Помните Григорича, нашего метрдотеля? У его брата джаз-клуб на Фонтанке. Им нужна вокалистка. Репертуар свободный, две трети сборов — ваши.
— Почему вы мне помогаете?
— Потому что талант должен звучать, — просто ответил Саша. — Я когда-то сам играл... Не сложилось. Зато теперь могу помочь тем, у кого сложится.
Прошло три месяца. Лена выступала в «Синей птице» четыре вечера в неделю. Маленький клуб с синими стенами и крошечной сценой стал ей родным. Публика приходила специально на её программу. Она пела и джаз, и арии, и романсы. Денег хватало на скромную жизнь, но главное — она снова чувствовала себя певицей.
Если понравилось, поставьте 👍 И подпишитесь!