У вас дневники садовода имеются? У меня - ворох.
Только показывать не буду, нет там никакой эстетики - амбарные книги, исписанные неудобочитаемым моим почерком и заляпанные землёй и зеленью.
Сама только и могу прочесть, что накарябала.
И ещё один ворох - дневниковые записи юных лет.
Даже почерк не изменился, надо же.
Редко достаю, на память не жалуюсь, но вот сейчас читаю и думаю - хорошее дело дневник, нужное. Столько деталечек в этих записях, как крючков. Выуживают из памяти молодость бесшабашную во всей полноте и подробностях.
В саду работаю, с утречка, а у соседа песня играет, Статус Кво, "Теперь ты в армии".
Мульчу ворошу, выбирая редкие сорняки из клумбы, и улыбаюсь. Всплывает Винета юности, зовут её колокола, ждёт она единственного слова-медяка от маленькой девочки, что спасёт из забвения. Тут ведь стоит только начать...
О святом причастие, остром вопросе и хороших девочках
Oh, oh you're in the army - now...
(О, теперь ты в армии...)
But once you get there no one gives a damn.
(Но как только ты туда попадешь, всем будет наплевать.)
If you want to survive get out of bed!
(Если хочешь выжить, вылезай из постели!)
В армии побывать не довелось, но песню эту любили мы страстно. И постоянно напевали, безбожно коверкая слова, поскольку языка не знали.
А там ведь и о нас, о нас, юных ветврачах на сакмане!
Рано утром, часиков этак в пять, разбудил нас утробный рёв младшего чабана, Баганда. Студентов-практикантов созывал на работу, муэдзин.
Они с Пилялом ночь дежурили, теперь наша очередь настала. Окот, он же мероприятие непрерывное.
(Это только начальству, которое из города как-то к нам прибыло с проверкой, казалось, что всё остановить можно мановением.
Мы им: "Окот у нас, не до вас, почтеннейшие!"
А они барственно так: "Остановите окот!"
Переглянулись мы с чабанами, пальцем повертели и продолжили дело своё. А начальство, потоптавшись, убралось восвояси. Ну, это я уж далеко забежала, во времена, когда была заведующей ветучастком в родном посёлке.)
Тогда же, спросонья и перепугу, выпали мы с подругой из койки по стойке смирно.
Колотун в хате, "козёл" погас ночью. Встрепанные, помятые, зубы выбивают бессмертное "оооуо, ю ин зе арми нааау, оооуо, ю ин зе сакмааан!"
Выбрались из домика, до ветру бы, а куда? Говорю подруге:
- Пошли в лесополку, что через дорогу.
Пошли, деваться некуда. Пока там по кустам ховались, ребята наши уже ложками стучат, жрать требуют.
И выясняется вдруг интересная штука. Они, как настоящие мужики, посоветовались и решили, что мы к овцам не пойдём, ибо зачем?
Баба, она у плиты должна быть и в койке. Ну, насчёт койки разговор короткий у нас - по мусалам дверью. Руссо студенто, облико морале, ферштейн? Вот и цигель ай-лю-лю до своей хибары.
Потому они нас к кухне приговорили. Не спрашивая.
Мало мы ещё друг друга знали, всего-то первый курс, набор большой в тот год был, по сорок человек в группе.
На практике и познакомились поближе.
Получили парни такую отповедь, что зауважали нас сразу и на всю жизнь.
Когда двадцатую годовщину окончания универа отмечали, вспоминали тот первый сакман.
И сказали нам Мурад и Володя, солидные уж мужики, мол, правильные вы девки были, хоть и в мини-юбках. Прям медаль повесили.
А то мы без вас не знали, сатиры козлоногие!
Рявкнули мы, значит, на пацанов, сапоги насунули, ватники, даденные чабанами, надели и на окот. Как в бой.
Грязища, холодища, Пилял с Багандом смотрят на нас, как солдаты на вошек.
Но юные ветеринарши не зря киножурнал «Хочу всё знать!» в детстве смотрели.
Этот первый в нашей жизни окот стал святым причастием, ребята.
Потому что никакая грязь, никакой холод и никакие пилялы не смогли перемочь ощущения чуда - явления на свет новой жизни.
Когда в руках у тебя оказывается живой, дышащий, в слизи и крови комок, понимаешь раз и навсегда: воистину жизнь - это единственное, чему стоит поклоняться.
Ставишь на дрожащие, тоненькие, мосластые ножки новожителя, крошечного, мягкого, ребрышки под руками так и ходят, хрупкие, словно веточки. И такое тепло в груди, такая радость заливистая, никакими словами не рассказать.
К овце подпихиваешь, чтобы облизала и признала дитятю. А потом по клеткам их распределяешь, индивидуальным.
За ночь пару-тройку раз нужно наведываться и следить, чтобы ягнята ели. Овцы, они тоже разные мамаши бывают.
Дыхание искусственное, опять же, если ягненок слабенький. Видели, небось, фильм наш старый, "Свинарка и пастух"? Как она там поросят откачивала? Вот так и мы.
Время летит - не замечаешь, ещё бы пару рук и ног приставить.
Тут и солнце взошло, пригрело. Влажными молодыми ветрами повеяло, зелёными травами, соломой, навозом и дёгтем благоухает.
Птички свиринчат, чабаны орут, овцы блеют басовито, ягнята тонкими голосками подпевают, ребята смеются над неумехами, но норовят плечо подставить в нужный момент.
Даже наставники наши приветнее глядеть начинают, понимают, что стараются студиозусы, не отвиливают. Смело руки куда велено суют и не зеленеют от увиденного. Мир, труд, март!
Жизнь, ты прекрасна!
Ровно до того момента, как все наши бравые мужики, однокурсники, коллективно не обо... кхм, дисбактериоз не подцепили, попив водички из ягнячьего копытца.
То есть из грязного ковша, который хватали грязными лапами.
Пришлось нам медсестрить среди них, уголь там, метронидазол овечий, в человечьей дозировке запихивать.
Ну и стряпать. Заставили-таки, поганцы.
И всё бы хорошо и даже отлично, ибо и с печкой справились, и "козёл" освоили и даже колодец мне покорился, вместе с ведром и цепью.
Поздним вечером отстолуешь всех, над тазиком ополоснешься, чаю крепкого заваришь, сладчайшего. Бутер к нему гигантский: зрелый чабанский сыр, солёно-резкий, крошащийся, на свежем хлебе.
В одеяло тяжёлое, духовитое завернешься, книгу откроешь и отлетает от тебя суета дневная.
Натекает ночь чёрным янтарем, в тишине гомонит ранняя насекомая мелочь, деревья за стенами шумят умиротворяюще.
Лампа под железным самодельным колпаком уютно так круг рисует в комнатке, рядом верная подруга, впереди - огромная жизнь непознанная и до утра ещё целая вечность, часов семь.
Благодать и покой.
Да только вот вопрос сортира стоял так остро, что затмил все достижения, победы и благодати.
Пилял тоже стоял насмерть - нет другого и точка.
Вот тут хорошая девочка, запарившаяся в лесополку за два кэмэ бегать за всякой надобностью, зубы и показала.
Ноги там и прочие стати, это для девушки хорошо и отлично. Однако когда сортира нет, зубы - важнее. Характерец не сахар у барышни, хоть и культурная.
А ну, говорю подруге после очередного собеседования с Пилялом, собирай манатки, пойдём в село!
Тут пояснение требуется.
Строго на север, порядка семи километров, расположено было село, а точнее - хутор Дёмино. Учебно-опытное хозяйство, к которому наша кошара относилась.
Плевое расстояние для двух молодых газелей! Дорога нормальная, когда через лужу выгребешь, а там и попутку можно схватить.
Вы спросите, зачем на хутор? А к директору всего этого учебно-опытного благолепия, сортир требовать. Потому как именно директор и отвечал за условия размещения и проживания практикантов перед ректором нашей академии.
В баньку, опять же, от тазиков отмыться.
Волосы у меня были тогда длинные, курчавые, за неделю такие дреды образовались, чернокожие собратья-ветеринары, наши сокурсники, обзавидовались бы. Подруге проще, у неё стрижка. Хотя тоже причесон был тот ещё. По её меткому выражению, как у медведя на заднице.
Хорошо хоть доисторических зверей не завелось, и то дело. Так что блага цивилизации звали и манили молодых, прекрасных ветеринарш.
И пошли они до городу Парижу.
Ставрополье. Ногайские степи.