Николай проснулся, как всегда, с рассветом. За окном протяжно закукарекал петух, потянулось первое золото утра. Он сел на краю кровати, огляделся, как всегда, в углу стоял табурет с его чистыми штанами, на спинке стула висела рубашка, аккуратно выглаженная рукой Анны.
Анна уже возилась на кухне тихо, чтобы не будить мужа. Капало в раковине, скрипело ведро с водой, пахло картошкой и укропом. Николай провёл рукой по лицу, тяжело встал и пошёл умываться.
Анна, жена его, сорок два года бок о бок. Ни крика, ни развода. Всё делила: и радость, и болезни, и смерть родителей, и свадьбы детей. Но в последнее время что-то в ней будто потухло. Стала тихая, как трава под снегом. Не смеётся, не поёт, и в глазах ни искры. Просто делает, что надо. Варит, стирает, убирает, копается на огороде, все молча.
А он… он тоже как-то потух рядом с ней. Только не сразу понял. Сидел вечерами во дворе, курил, смотрел, как небо темнеет. И ловил себя на мысли, что чего-то не хватает.
Когда в магазин вместо Зинки, ушедшей на пенсию, пришла новая продавщица Марина, село зашепталось. Не часто к ним приезжают такие женщины: с городским лоском, в облегающих кофтах, с ногтями как у актрис. Марине было под сорок, но выглядела она лет на тридцать пять, свежая, румяная, вечно с помадой.
Николай впервые увидел её, когда зашёл купить соли. Она стояла за прилавком и весело разговаривала с дедом Трофимом, смеялась звонко, открыто. Он невольно залюбовался.
— Вам чего, дедушка? — обернулась она к Николаю. — Или просто так постоять приятно? — и подмигнула.
Николай почувствовал, как в животе что-то ёкнуло. Словно был не дед в телогрейке, а парень лет двадцати.
С той поры он стал чаще наведываться в магазин. То хлеб купит, то сахар. А то просто спросит, нет ли крупы получше.
— У нас тут и крупы, и мужчины — всё лучшее! — шутила Марина, и он, краснея, хмыкал в усы.
Пошёл июнь. В саду закраснелась клубника. Николай нарвал полную миску, аккуратно промыл, пересыпал сахаром и сварил варенье. Сидел потом, переливал в баночки и думал, как бы это Марине передать. Не просто ж так принести.
Придумал, и пошёл с козырем:
— Вот, Марина, не продаётся такое в вашем магазине. Сам варил. Экологично.
— Ой, спасибо, Николай Петрович! Вы прямо как кавалер! — смеялась она.
С того дня он стал носить всё чаще: кабачки, зелень, даже цветы как-то принёс — «у нас ирисы распустились». Анна видела, как он укладывает всё это в сумку. Спрашивала:
— Опять в магазин? Да у нас всё есть.
— Надо... посмотреть, может, сахар подешевел, — буркнул он.
А жена смотрела ему в спину и сжимала пальцы под кончиками платка.
Село гудело. Кто-то видел, как Николай подвозил Марину на мотоцикле до дома. Кто-то — как они вместе смеялись у огорода. Бабы на завалинке шушукались, а Анна шла мимо, с ведром воды, и делала вид, что не слышит.
Сначала не верила. А потом увидела сама. Шла в магазин, забыла купить дрожжи. И застала, как Марина вытирала руки о фартук и говорила Николаю:
— Вот ты бы и вправду к Анке не возвращался. Что ты в ней нашёл?
— Привычка, — пожал плечами он. — Да и хозяйка она. —Анна замерла. Дрожжи так и остались на полке.
Вечером она молчала. Потом взяла старый чемодан, начала складывать его рубашки.
— Это что? — опешил он.
— Иди к своей Марине. Раз я тебе только привычка.
— Анна...
— Я всю жизнь с тобой, Коля. А ты на старости лет решил петухом стать. Сиди теперь на заборе, кукарекай один.
Когда дети узнали, что отец ушёл из дома, звонки посыпались не ему, матери. Сын приехал через два дня. Дочь — через четыре.
— Мама, ты не переживай. Всё у тебя будет хорошо.
— Мы папу... ну, мы с ним поговорим, — мрачно сказал сын.
— Он вам всё равно отец, — вздохнула Анна. — Не вычеркивайте. Но и на шею пусть не лезет.
Николаю никто не звонил. Он жил у соседа Ивана, спал на старой кровати, ел, что дадут. Думал, что Марина приютит. А она…
— Ну ты чего, Коля? У меня тут сын из города приехал. Неловко. И вообще, ты как-то резко всё…—Он стоял в её дверях, с авоськой своих банок, и чувствовал, как земля уходит из-под ног.
Прошёл месяц. Потом ещё один. Николай начал тянуться домой. Вечерами бродил по улице, стоял у забора, смотрел, как Анна поливает цветы. Иногда она поднимала голову. Взгляд скользил мимо.
Он подошёл однажды, с пирогом от Ивана:
— Это тебе, Ань. С яблоками. —Она взяла и сказала:
— Спасибо. Но мне твои подарки не нужны. Я уже не твоя жена.
Внуки приезжали к ней. Он видел их издали, махал рукой. Сын здоровался сухо. Дочь вообще отворачивалась.
Он жил, как мог. Рыбачил. Ходил в лес за грибами. Сам себе варил кашу. И каждую ночь смотрел в окно на ту вишню, что они с Анной сажали, когда родился сын.
Она цвела без него по ту сторону забора.
Прошло ещё несколько месяцев. Николай продолжал жить в доме Ивана, подолгу сидел на лавочке у дороги, наблюдая за прохожими. Он не знал, что делать. Все попытки вернуть Анну, все подарки и слова — все это теперь казалось пустым, ненужным.
Однажды, возвращаясь из леса, он заметил вдалеке знакомую фигуру. Это была Анна. Она шла с ведром, но не взглянула на него, как всегда. Он остановился, стоял, молча, и тогда она подошла к нему, опустив взгляд.
— Ты опять за моими ягодами пришёл, Коля? — голос её был сухим, но без раздражения.
Он молчал, потом протянул ей маленькую баночку варенья.
— Я тебе сделал. По старой памяти, — сказал он, стараясь говорить спокойно.
Анна посмотрела на баночку, потом на него, и что-то в её глазах изменилось. Не совсем прощение, но что-то похожее на понимание.
— Знаешь, ты был хорошим человеком, Коля. Когда-то я в тебя верила. Но теперь я... не могу тебя снова принять в дом. У нас с тобой разные дороги.
Он понял. Никакие слова не могли вернуть того, что они потеряли.
— Я и не прошу, — тихо ответил Николай. — Просто... Ты была правой. Может, я слишком поздно понял.
Анна снова замолчала, покачала головой и взяла баночку.
— Ты всегда мог бы прийти. Но теперь... у нас нет «мы». — Она улыбнулась, но эта улыбка не была ни радостной, ни печальной, скорее, как прощание с каким-то прошлым.
Николай вздохнул и медленно повернулся, уходя, уже зная, что их пути навсегда разошлись. Он ещё раз оглянулся, но Аня уже стояла у ворот, смотрела ему вслед. И в её взгляде не было ненависти, только глубокое понимание, что их времена еще прошли. Столько лет прожито вместе… Заговорила женская жалость, да и этот дом строил Николай со своим отцом..
С этого дня Анна стала зазывать Колю на чай, помыться в баньке. И жизнь их продолжилась, только теперь, как близких соседей…