Да, как давно это было...
Теперь у меня уже другая собака. Мне приходится надевать очки, чтобы печатать текст на компьютере. И прошло уже много - много лет с тех пор.
С тех пор, когда я впервые открыла ноутбук и начала писать. Писать о чувствах и ощущениях. Писать сладко и гнусно. Но тем не менее писать. Вспоминать и придумывать. И вот сейчас, спустя тридцать лет, мне опять хочется писать, даже тошнотворно - обывательски, но писать, рассказывать истории, которые могли бы случиться с любым человеком.
Тогда, прочитав «Игру в бисер», мне хотелось построить книгу, описав множество несвязанных историй, а потом сложить эти истории, как пазл, найти недостающие заключения или главы и сделать из них новые истории. Чтобы получился невероятный клубок, который не под силу распутать даже самому автору. Я начала тогда. Но быстро отказалась от этой идеи. Магии «Хазарского словаря» не получалось, а все мои истории были похожи на пошлый и скучный любовный роман. Несколько лет спустя, прочитав «Ленту Мебиуса», я поняла, что мне тогда виделось именно это Кортсаровское чудо чтения романа с любого места. Но это было для меня высшей магией. Строчки выходили немыми и блеклыми.
Сейчас читая романы, самое приятное - это язык, как шелк окутывающий меня. Именно стиль, способ построения предложений, лексика и оживающие истории, оживающие из чувств и ароматов слов.
Поэтому я хочу сварить зелье из моих слов, мыслей или отсутствия мыслей и дать вам попробовать. На вкус и цвет, как говорится.... Вдруг получится.
Писатель берётся за роман, когда хочет что-то сказать читателю, научить, поведать сакральное, или просто рассказать историю, самую обычную, но такими красками чувств и ощущений, что читателю покажется, что об этом он узнает впервые.
Магия литературы ничем не отличается от магии музыки и от любой другой магии. Как гадание на кофейной гуще, она таинственна, и, как джаз, она волнующе грустна. Поэтому я не могу не начать писать, писать буквы и строчки, одним словом колдовать.
Пусть моя книга будет игрой, той самой игрой в бисер, о которой я мечтала, прочитав Гессе. Истории, герои - это бисер. А я, как Мастер Игры, сложу из бисера свою игру или рассыплю стекляшки по полу, так и не поняв, как сделать ход.
Игра первая. Война и немцы.
Практически все, что я помню из детства, связано с бабушкой. Ее звали Мария Ивановна. Марьванна. Я ее звала всегда длинно и ласково - бабулечка или бабуленька. Детство - это вытянутая прямоугольная кухня в конце коридора.Слева - раковина, плита, стол и угловой шкаф, если покопаться в нем, можно найти брикет спрессованного ванильного крема, грызть который было невероятным удовольствием. Справа - холодильник, два кухонных стола и ножная немецкая швейная машинка Zinger. Долгими осенними вечерами на кухне горел свет, неспокойные ветки деревьев били в небольшое окно, шуршала швейная машина. А мне было невыносимо скучно и хотелось зимы с мандаринами и новогодними подарками.
- Бабуль, а скоро зима?
- Еще не скоро.
- А когда?
- Сейчас октябрь, потом ноябрь и уж потом зима.
- А это когда?
- Не скоро.
- Хочу зиму.
Не помню, что я делала, сидя на табуретке за столом, выпытывая у бабушки, когда же в конце концов наступит эта зима. Может я пила чай с бабушкиным творожным печеньем, может просто сидела и ждала зиму, не помню. Помню, как бабушка ногой надавливала на большую педаль машинки, и машинка страшно трещала, делая ровные стежки. Огромное маховое колесо вращалось, натягивались тросы. Это было очень завораживающе и красиво. Когда на кухне никого не было, я частенько днем залезала под эту машину. Это было похоже на подвал замка. Сейчас я бы сравнила эту машинку с Кафкой, этот мрак и страх - все это «Замок» Франца Кафки. А тогда я со страхом рукой вращала маховое колесо и наблюдала, что происходит с педалью и с воздухом вокруг. А воздух наполнялся тайной и мраком. Потом приходила бабушка и выгоняла меня из-под машинки, а я ждала, когда заберусь туда снова.
Моя бабушка была невероятно энергичная худенькая старушка. Худое лицо с огромными голубыми глазами и очерченными скулами обрамляли слегка вьющиеся недлинные волосы Бабушка закалывала невидимку на боковой пробор, и убранная заколкой чёлка делала лёгкую волну перед тем как спрятаться за ухо. Дома бабушка всегда носила фартук поверх юбки и блузки. Удивительно, как сейчас мы привыкли ходить дома в пижамных брюках, шортах и футболках... бабушка же всегда была в юбке чуть ниже колена и в безупречно чистой блузке. Носик всегда был припудрен перед трюмо - магический предмет в спальне, волосы причесаны. Все в ней было аккуратно и шустро - шустрый взгляд, шустрые движения.
И вот когда сил у бабушки уже не было растолковывать мне, когда и как придёт зима, она рассказывала мне истории из своего детства и молодости.
В войну семью эвакуировали в Куйбышев, сейчас городу вернули историческое название -Самара. Дедушка работал фотографом центральной в те времена газете «Правда», ведя фоторепортажи о жизни в тылу, а бабушка водила полуторный грузовик. Что конкретно и куда приходилось транспортировать ей я не помню, да и из ее рассказов было не очень понятно, но работа эта была опасна и совсем не подходила для женщины. Это сейчас каждая девушка имеет права и умеет водить машину, а в те времена это было прерогативой мужчин. В 1942 году бабушке было 32 года. У нее был трехлетний сын - Славик. Бабушка была очень худенькая и задорная, никто не мог дать ей ее возраст, выглядела она на 18, не больше, а некоторые и 18 лет не давали. Она успевала все: и растить маленького сына, и следить за собой, и дома было все чисто, первое - второе и компот на обед, дедушка выстиран и отутюжен, половички на морозе выстужены, наливочка на домашних яблочках припасена, грибочки замаринованы. Она была сгустком энергии и задора. Семиструнная гитара всегда при ней. Романсы и хулиганские частушки с нецензурной лексикой - это все про мою бабушку.
Так вот. Во время войны нас всех отправили в эвакуацию в Куйбышев. А там такие леса! Деревья высоченные, лес красивый, грибной. Войдешь - гибов видимо-невидимо. Я в войну водила грузовик полуторный. Он так назывался потому что мог увезти только полторы тонны. В Куйбышеве был завод по производству снарядов. И мне надо было перевозить снаряды от завода прямиком через весь лес. Путь не близкий. Возить приходилось ночью, чтобы немцы не смогли засечь с воздуха. Не смотря на то, что Куйбышев был тылом, неоднократно вражеские разведывательные самолёты долетали до города. Было много и диверсантов. Поэтому мой маршрут был строго секретен. Я - молоденькая девчонка, зимой, в тужурке, одна за рулем грузовика, ночью. Конечно мне было страшно. Еду я однажды. Мороз страшный. Звезды светят холодом, аж ещё холоднее становится. Луна полная освещает дорогу сквозь лес. Еду и думаю: «Только бы не увязнуть в снегу. Что тогда делать? Одной. В лесу волки». Еду и вижу впереди два красных огонька, и ещё два и ещё. Сначала не поняла, что это. Слышу: «Ауууууууууу». Волки. Страшно. Коленки от страха трясутся. Думаю о том, как бы не заглохнуть или не завязнуть в снегу. Вой в ушах стоит. Гоню, не разбирая дороги, куда свернула, когда свернула. Не понимаю ничего. И вдруг слышу хлопок. Колесо. От страха не жива ни мертва. Судорожно вспоминаю, что у меня в кузове запаска. Но как мне менять колесо? Остановишься - не заведёшься на таком морозе. Кругом светятся красные волчьи глаза. Но делать нечего. Забираюсь в кузов. Там груз накрыт брезентом, а брезент прижат брёвнами. Выкидываю бревна вниз из кузова, поливаю бензином из канистры, запас горючего возила с собой всегда на всякий случай. Чиркаю спичку - сырая не горит. Чиркаю вторую - сырая. От страха у меня руки - ноги дрожат, слезы текут. Третью спичку беру аккуратно, прикрываю сбоку ладошкой коробок и головку спички, едва царапаю о коробок - слишком мягко - нет огня, вжимаю головку спички сильнее, со скрежетом провожу по коробку - горит, горит, горит. Спрыгиваю с горящей спичкой из кузова вниз и кидаю спичку на облитые бензином бревна. Ярко вспыхивает пламя. Боже, огонь! Он обдает меня приятным жаром. Окоченевшие руки оттаивают и больно колятся. Красные огоньки вдали отступают. Волки боятся огня. Пока горит огонь, они мне не страшны. Пробираюсь по сугробам в лес в поисках валежника. Подбираю все, что есть у дороги. Путаюсь в кустах и в снегу. Почти без сил возвращаюсь к огню. Подбрасываю в огонь ветки. Хрустит огонь, сыпет искры в разные стороны. Теперь колесо. Дров хватит не надолго. Волки снова вернуться. Двигатель тоже надолго оставлять нельзя. Остынет - не заведется. Быстро, как только могу - худенькая девчонка одна в лесу среди волков в легкой телогрейке и кирзовых сапогах, в которых ног уже почти совсем не чувствую, достаю из бардачка домкрат и сбрасываю из кузова запасное колесо. Прилаживаю наугад домкрат, пытаюсь прокрутить ручку, чтобы поднять. И не могу прокрутить, сил не хватает. Пламя затухает. Бросаю еще валежник. Горит. Снова подхожу к домкрату, стискиваю зубы и со всей силы налегаю на ручку. Пошло. Еще раз. И еще. Машина нехотя начала подниматься. Мне казалось, что прошла вечность, пока я меняла колесо. Неужели я это сделала! Забираюсь в кабину полуторки. «Ну, родная, не подведи!». проворачиваю ключ зажигания. И слышу приятный скрежет мотора, машина задергалась и ожила. Нажимаю педаль газа. Не веря своим глазам, еду по дороге. Небо разрезает свет прожекторов. Казалось, что уже должна выехать из леса на просёлочную дорогу. А лес все не заканчивается. Холодок пробегает по спине. Заблудилась. Куда ехать? Можно и на засаду диверсантов налететь и немецкие разведчики в лесу - тоже дело нередкое. Еду не останавливаюсь. Прислушиваюсь к звукам. Через полчаса выезжаю на поле, вдалеке виднеется деревня, а прямо на опушке стоит изба, свет горит, дымок из трубы идет. Что делать? Кто там? Вдруг немцы! Надо дорогу спросить. Заблудилась ведь. Темно. Утро все никак не наступит. Не знаю, куда ехать дальше. Останавливаю грузовик. Выпрыгиваю из кабины и иду по тропе к избе. Подошла ближе, слышу по русски говорят, значит не немцы. Заглянула в око. Сидят за столом солдаты в форме, на столе картошка дымится, водка стоит, рюмки. Один молоденький на гитаре играет. Так все у них уютно на первый взгляд. А страшно мне. Вдруг, враги. под ногой предательски треснула ветка. Не успела пригнуться - дверь распахнулась.
- Кто здесь? Стрелять буду!
- Ты кто? Что здесь делаешь?
- Я - Маша, - отвечаю,- заблудилась, мне к станции надо.
- А ты как сюда попала, Маша?
- Да вон моя полуторка стоит.
- А кто там за рулём?
- Это моя машина. Я свернула не туда. Волков испугалась. Колесо пробило, - путано объясняла я.
- Сколько тебе лет - то девочка? Поди до педалей не достаешь! Заходи скорее в дом, замерзла небось. Садись за стол. Выведем сейчас тебя.
В доме пахло теплом, печкой и картошкой. «Вроде бы свои», - судорожно думала я, оглядываясь по сторонам. Форма советская, глаза весёлые.
- Не бойся, Маша! Мы здесь патрулируем подъезд к станции, много диверсионных отрядов в лесу прячется. У тебя документы есть? Что везёшь? Куда?
- Везу партию снарядов с завода для погрузки на железнодорожный состав. Вот документы! - достаю я бумаги и протягиваю их главному (тот, кто со мной разговаривал, я подумала, и есть главный).
Мужчина в форме аккуратно разворачивает мои бумаги.
- Так, накладная на груз в порядке. Вась! Поди проверь, что там в кузове! А то окажется, что Маша нам Троянского коня привезла! - усмехнулся он.
Василий - молоденький парнишка, шустро вскочил со стула, отставил гитару, прислонив ее к столу, набросил телогрейку и выбежал на улицу.
Главный нахмурил брови.
- Злоказова?
- Да.
- Мария Ивановна?
- Да.
- Это твой паспорт?
- А чей же еще?
- 1909 года рождения?
- Да.
- Ты хочешь сказать, что тебе 32 года?
- Да.
- Врешь! Это не твой паспорт!
С одной стороны мне было лестно, что я так молодо выгляжу, но с другой стороны, дело, как говорится пахло керосином!
«Григорий Петрович! Все проверено. Все соответствует бумагам»,- вбежал в избу Василий и быстро отрапортовал, я так поняла, начальнику.
«Соответствует - то, соответствует. Только паспорт у нее не соответствует».
- Признавайся, кто такая?
- Злоказова Маша. Мне 32. Я замужем и ребенок у меня есть трех лет.
Я достаю из кармана две скомканные фотографии дедушки нашего и Славика.
«Вот! Муж мой - Петя, а это сын - Славик».
Григорий Петрович взял недоверчиво помятые фотографии. Посмотрел на фотографию Славы, потом на меня.
«Посмотрите, как похож!» - сказала я.
- И вправду похож. Но все равно не верю.
- Смотрите, показываю я на свою фото в паспорте. Это же я. И брови мои и глаза и улыбка. Это мой паспорт.
Григорий Петрович долго смотрел на меня, на фотографии, потом ухмыльнулся.
- Ну, ты даёшь Машка! Ни за что не дал бы тебе 32. Думал девчонка! Лет 18 отсилы. Забирай свои снимки и документы и садись к столу. Отогрейся и отдохни. Расскажи, что с тобой приключилось.
Василий сел обратно на стул, взял в руки семиструнную гитару и тихонько тронул струну.
А я рассказала все, что со мной приключилось, и как волки сбежались, и как колесо пробило, и как домкрат не поддавался и как заблудилась.
- Угощайся, Маша, картошка ещё не остыла, рюмку выпей, согреться тебе надо, в себя прийти. Не переживай, к станции дорога совсем рядом. Покажем тебе, как проехать. Может утра дождешься?
- Никак не могу рассвета ждать, надо до рассвета успеть. А можно я на гитаре сыграю?
- А ты, Маша, и на гитаре можешь?
-Могу!
- Васька, ну-ка дай Маше гитару, она нам сыграет!
Гитара была расстроеная, но времени на настройку не было, не это было главное сейчас. Сейчас просто хотелось задора и дружеского настроения. Я провела пальцами по струнам. Гитара отозвалась и заговорила со мной, потом с моими спасителями. И я запела:
«Как-то летом на рассвете
Заглянул в соседний сад.
Там смуглянка - молдаванка
Собирала виноград...»
Василий и Григорий Петрович с жадностью подхватили песню. С последним аккордом я встала и сказала, что мне пора.
Мы оделись и вышли на улицу. Рассвет уже брезжил где-то вдалеке. Дошли до машины. Я лихо взобралась в кабину.
- Поедешь по этой дороге назад до первого поворота направо у сломанного огромного дерева. А там километр по прямой и выедешь прямехонько к станции. Ну, давай Маша! Счастливого пути!
- Спасибо!
Полуторка завелась без единого проворота ключа, затарахтела и двинулась вперёд. Очень хотелось посигналить. Но этого делать было нельзя. Война кругом. И немцы.
Еще не исчезли на небе все звезды, а я уже сдавала, начальнику груз. Все успела. Успела.
Села в свою полуторку и покатила домой, через лес. Дорога домой показалась мне одним мгновением.
Раскудрявый клён зелёный, лист резной,
Здравствуй, парень, мой хороший, мой родной!
Клён зелёный, да клён кудрявый,
Да раскудрявый, резной!
