При всей известности Шэнэхэна в Бурятии и особенно Агинском, ездят туда не сказать чтобы часто - я видел пару сугубо газетных репортажей в характерной драматичной манере, но ничего похожего на трэвелог. Не интересен Шэнэхэн и китайцам: со всей страны в Хулун-Буир едут посмотреть на голубое небо и степной простор, а с наследием коренных народов предпочитают знакомиться в музеях и на мастер-классах.
И мало того, что все эти монголы, баргуты, буряты, дауры и эвенки китайцам на одно лицо, так ведь шэнэхэнцы и в менталитете сохранили много российского. Например - вообще-то катастрофическую для нашей страны установку "надо быть, а не казаться" (помноженной на "не высовывайся - пронесёт"), и потому продвижением и монетизацией своей культуры, в отличие от соседей, не занимаются вообще. В экспозициях их представляют несколько костюмов в историческом музее Хайлара:
На поиски Шэнэхэна я отправлялся в состоянии "пойди туда - не знаю куда, засними то - не знаю что". Смутно знал я лишь о том, что искать его надо к югу от Хайлара, где с 1958 года лежит довольно странный Эвенкийский автономный хошуун. Странный - не тем, что эвенки живут в таком неожиданном на взгляд из России месте (в Китае преобладает их "конная" разновидность, а это классические степняки), а тем, что составляя 7% жителей, они в своей главной автономии лишь 4-й по численности народ после китайцев, монголов (19%) и дауров (9%).
Окружной центр Баяньтохай полностью сросся с Хайларом, фактически превратившись в его окраину, куда мы заехали ради Эвенкийского музея. Тот, о чудо, оказался даже не закрытым на ремонт, и как-нибудь позже с фотографиями оттуда я расскажу и про китайских эвенков. Часок побродив по залам, мы (напомню, 2/3 нашей команды владели китайским) спросили у молодого охранника, далеко ли до Шэнэхэна и показали ему с телефона несколько фото из китнета, поясняя, о чём речь.
Охранник воодушевился, и чуть-чуть покрутив телефон, поставил нам метку на байду-карте. Построение маршрута не обрадовало: до цели 52 километра, в основном - второстепенными дорогами через несколько поворотов, а сама цель - тупик. Добраться туда стопом было явно невыполнимой задачей, а полтораста юаней за такси платить только в одну сторону душила жаба.
И пока мы совещались, что делать, сходясь на мысли, что видимо ничего, на крыльце закрывавшегося музея начали накапливаться могучие мужики. Наконец, один из них подошёл к нам и поздоровался на ломанном русском: вскоре оказалось, что у эвенков хронический дефицит кадров, и в их музее работает целая компания бурят из окрестных сёл. Жамсаран, наш новый знакомый, после недолгих колебаний, таки вызвался нас покатать за бензин по своей малой родине.
"За бензин" - конечно, тоже не дёшево: полный бак обошёлся на рубли где-то в 3500. Но их было не жалко - ведь нас вёз не унылый таксист, а настоящий шэнэхэнец, который много рассказывал нам об округе - по-китайски, но с таким акцентом, что его различал даже я.
И первое, что надо понимать про Шэнэхэн - это не столько местность, сколько общность в Хайларе и десятках сёл, разбросанных на сотню километров. Размеры этой общности подсчитать сложно: в перечень 56 народов Китая буряты не входят, значась монголами, а по оценкам их в Хулун-Буире 7-8 тысяч человек (на фоне примерно 600 тысяч в России и Монголии). Сами шэнэхэнцы не считают себя ни монголами, ни отдельным народом - по идентичности это хоть самобытная, но однозначная часть БурМира, и даже само название Шэнэхэн (Шэнэ Эхэ) значит примерно Новая Родина.
В силу географии (уходили-то пешком или верхом!) населяют её в основном хоринцы - крупнейшее племя бурят (более 30%), преобладающее восточнее Селенги, особенно в Агинском округе, но есть и потомки иркутских бурят, и бурят-казаков с Саяна. У того же Жамсарана прадед откуда-то "из Улан-Удэ" (имелась в виду, видимо, вся его округа) ушёл сюда в Гражданскую.
Та волна была самой массовой, но не первой и не последней: кто-то ещё в 1902 году не смирился с упразднением Степных дум (учреждённых в 1822-м небольших автономий), кто-то уходил от раскулачивания в 1930-х, кто-то от мобилизации в 1940-х... Позже многие бежали уже из Китая, но не столько в Советский Союз, сколько на дальние берега, где рассеялись окончательно: нет бурятских диаспор ни в австралийском буше, ни в аргентинской пампе.
Степи Хулун-Буира в любую эпоху хватало на всех, и торговцы да ремесленники селились в Хайларе, а скотоводы продолжали кочевать. К середине ХХ века осев кому где удобнее.
От Хайлара на юго-восток тянется целый шлейф бурятских селений с непривычно просторной для Китая застройкой добротных и опрятных фанз. Как и в России, в Китае буряты уже с полвека не кочевники, но самое наглядное отличие - у кого они учились строить капитальные дома. Жамсаран широко очертил рукой круг - "здесь все мои знакомые!".
Но предместья расступаются быстро. От Хайлара на юг, по разные стороны извилистой степной реки Иминьхэ, уходят левобережный автобан и правобережная просёлка. Совсем такая же, в общем-то, как где-нибудь под Кижингой или Гусиноозёрском:
Попрыгав через песчаные гряды, намытые Иминью за века, она перемахивает однопутную тепловозную железную дорогу, не знаю точно в каких годах проложенную из Хайлара вглубь Внутренней Монголии:
За высокой обочиной - стада, табуны и отары в изумруднейших лугах. Разлинованных, однако, резиновыми изгородями, натянутыми меж столбов: все угодья тут поделены частными хозяевами, чьи предки в 1930-х не дали себя раскулачить. Быть может, именно поэтому чистые и крепкие шэнэхэнские сёла в окрестной степи смотрятся примерно так же, как смотрелись, наверное, немецкие сёла в дореволюционном Поволжье.
Я зачем-то спросил, держат ли тут сарлыков (яков), хотя в общем-то одного взгляда по сторонам достаточно для понимания, что нет. Зимой тут, конечно, ветра и морозы, но летом пасторальный изумрудный Шэнэхэн напоминает не соседнее суровое Забайкалье, а "домашнюю" Калмыкию.
Но вот и просёлки показалось мало - Жамсаран свернул на грунтовку и покатил в степи, переезжая вброд лужи и ручьи:
Навстречу лёгкими зигзагами ехал мотоциклист, и перекинувшись с ним парой слов да попрощавшись, Жамсаран красноречиво сказал - "Нажралха!": у местных бурят с этим тоже проблемы. А вот мужчины натягивали изгородь под взглядом женщины в дэгэле - в Шэнэхэне национальный костюм теперь редкость, но в отличие от бурятских районов России, не перевёлся совсем.
Примерно та же ситуация с юртами: по прямому назначению их здесь давно никто не использует, но в качестве летних кухонь, беседок, гостевых домиков они стоят на многих участках.
А вот высоко на сопке бурхан, или обоо - жертвенник духам местности, где оставляют символический дар, хотя бы просто камушек. Такими и материковая Бурятия полна, но что в России явно сохранили лучше, чем в Шэнэхэне - это шаманство.
Если с нашей стороны границы действуют десятки шаманских организаций, визит к шаману - привычный способ решения проблем, а на святых местах вроде Ольхона порой проводятся масштабные камлания, то здесь живых боо и удаган (так называются шаманы и шаманки по-бурятски) с трудом припоминают старики.
Если уж совсем позарез нужна помощь шамана - всегда можно пойти к эвенкам, у которых эта традиция пока живёт. В остальном буряты держатся особняком, с иными народами контактируют неохотно, и Жамсаран даже рассказывал про некое племя монголов, представители которого успели так зарекомендовать себя обманщиками в торговле, что теперь их в Шэнэхэне бьют.
Не особо стремятся шэнэхэнцы и на родину предков: всё же не секрет, что в России Бурятия - один из беднейших регионов, и сколько-нибудь массовая репатриация тут была разве что в самом начале 1990-х, когда Китай ещё не выкарабкался из вековечной нищеты. Зато репатрианты сразу нашли свою нишу - общепит: привычные бурятские блюда шэнэхэнцы готовят чуть архаичнее (например, "шэнэхэнские буузы" - с рубленым мясом вместо фарша), а потому чуть здоровее.
В Бурятии много шэнэхэнских ресторанов и позных, а у того же Жамсарана дальний родич держит такой в Москве. Более того, в России это даже более востребовано: китайцы любят китайское, своё можно сготовить и дома, а потому бурятские позные в Хайларе надо старательно искать.
Степь, между тем, вновь пошла песчаными грядами на склонах высокой, но очень пологой сопки. На её вершине, подёрнутой полосками тайги, мы после часа пути увидели то, что я наивно называл словом "Шэнэхэн" до поездки.
Конечно же, это дацан "Дамбадаржайлин" ("Место процветания буддийского учения"), в 1928 году основанный ламами с Аги, бежавшими от гонений на веру. Ныне его населяют около 20 монахов и послушников (хувараков)... но не постоянно, а сменами по месяцу. Одного из этих лам и разыскал Жамсаран, пока мы у машины отбивались от даже в мае по-сибирски злющих мошек:
Дацан обнесён невысокой стеной, и по бурятской традиции парадные южные ворота открывают лишь по праздникам, а обычно вход сюда через калитку у главного храма. Внутри всё абсолютно привычно и понятно, если посещал в Бурятии хотя бы один монастырь: ступы, хий-морины ("кони ветра" на флагах с цветами стихий, которые вешают на удачу и исполнение желаний), хурдэ (крутящиеся барабанчики с молитвами на тибетском, оборот которых приравнивается к почтению) да ароматы курильниц.
В нижней части дацана - приземистый Лао-сюмэ, Старый храм (причём первое слово китайское, по-бурятски он был бы Хуушан-сюмэ), построенный с основанием обители. И - восстановленный в 1980-е годы если не с нуля, то из коробки стен: Шэнэхэнский дацан был разрушен в Культурную революцию.
Теперь это зимний храм, так как внутри у него две печки.
Когда был построен Цокчэн-дуган (Соборный храм) - я не нашёл, но и разброс дат невелик: между 1928 и 1945 годами. За образец был взят, возможно стараниями земляков, храм Цугольского дацана - не только самый красивый в России, но и ближайший к Шэнэхэну. Из уважения к подлиннику здешний дуган по каждому промеру меньше ровно на метр:
Нынешнее здание воссоздано в 2009 году:
"По памяти" все три храма кажутся одинаковыми, а вот если сравнивать фотографии - находишь немало отличий в деталях, причём нынешний дуган чуть ближе к цугольскому оригиналу, чем изначальный. В Цуголе металлическая лестница украшена фигурками львов на балясинах, а их силуэты на парапетах куда более рельефные. Колонны там сложены зелёным кирпичом, а капители - белым камнем из руин монгольского дворца в Кондуе.
Однако там я не припомню таких птиц:
Зал Цокчен-дугана:
Лестницы ведут на узкий карниз второго этажа, с которого можно попасть в тёмный верхний зал с мандалами:
И роскошным резным макетом Шамбалы. Конечно же, сделанным где-то в глубинах Китая... ну да впрочем и в былые времена статуи от местных мастеров были в бурятских улусах предметом гордости, а в основном буддийское убранство везли из того же Китая.
Лестница и резная дверь выводят на третий этаж с просторной площадкой:
С неё как на ладони похожий на корабельную палубу монастырский двор и просторы Новой Родины:
При всей простоте пейзажа, место тут удивительно живописное:
А в воздухе разлита, кажется, самая глубокая тишина во всём Китае:
Далёкие сопки тоже почитаются священными:
Одна из них, возможно, Нама-гуро, на которой в 1942 году построили храм Дуйнхар-Лойлон-сумэ - по крайней мере так подписано это фото из музея в Агинском.
А вглядевшись, на голой вершине можно различить силуэт большого обоо:
И кажется, что мы в глуши за десятки километров от дорог и селений... но тогда тут был бы не Китай. Скорее, мы провалились в странное подпространство, а на самом деле до густо дымящей за буграми Эвенкийской ГРЭС ТЭС чуть больше 15 километров. Координаты Шэнэхэнского дацана - 48.8633879, 120.0567484, и никто, кроме меня, не подскажет их во всём Рунете.
Отсюда не хотелось уходить... но мы понимали, что не стоит слишком задерживать Жамсарана, договорившегося подождать часок. Тем более путь ему предстоял не близкий, от Хайлара ещё километров 50 на запад, где его явно заждалась жена. И всё же весь обратный путь Жамсаран излучал абсолютное довольство такой неожиданной встречей.