Лев Петрович, мужик в расцвете сил, жил в деревне Черемушки — месте, где сосны шепчутся между собой, а в реке рыба водится не хуже, чем в заповеднике.
Родился Лев не здесь, а в городе, да только переехали его родители в Черемушки по государственной программе, мол, «осваивайте просторы, поднимайте село». Подняли, правда, больше брови от удивления, когда узнали, что соседей зовут Семён, Коля и Степан, а их сын — Лев. Как лев на сеновале — звучно, но непривычно. Нет, никто его не дразнил, просто деревенская душа не сразу принимала такие повороты.
Родители-то Льва, городские интеллигенты, в деревню перебрались «за тишиной и воздухом». Ну и сына, конечно, назвали не как-нибудь, а с намёком: мол, пусть растёт благородным, как классик Толстой, или сильным, как… ну, тот самый зверь. А деревенские, услышав, только чесали затылки: «Лёв? Это ж, поди, сокращённо?
— Лёва, — вздыхал отец, поправляя очки, — или просто Лев. В честь… гм… символа мудрости»..
Сам Лев — человек тихий, добрый. Не пьёт, не курит, зато рыбу любит, как родную. То есть любит он то, что в деревне ценится без всяких интеллигентных заморочек — рыбалку. Небо в предрассветной дымке, туман над рекой, поплавок, дрогнувший как живой… Тут уж хоть тебя зови Геннадий-Венедикт, клёв не спугнёшь.
У него удочек — больше, чем у местного председателя галстуков. И всё по полочкам: маховая, спиннинг, фидер, ещё какая-то с заморским названием.
— Имя у тебя звериное, а душа — рыбья, — однажды сказала соседка и дала банку солёных огурцов. Лев кивнул и пошёл копать червей.
Каждое утро — как по расписанию: в пять утра уже у реки. Стоит, как памятник терпению, в резиновых сапогах до бедра, с ведром прикормки и лицом статуи, ожидающего карпа. И ловит! Ох, как ловит!
С рыбой у Льва, казалось, был договор. Караси, глядя на Льва, сдавались сразу: «Ты только не мучь — сам в ведро прыгну».
И прыгали из уважения к заядлому рыбаку.
Вот ведь парадокс: зовут Лев — а он ни охотник, ни царь зверей. На ружьё смотрит, как на женскую помаду — с интересом, но без желания пользоваться. Ему бы поплавок вглядываться, чтоб тишина, утренняя дымка и чтоб душа отдыхала.
А однажды весной, когда река разлилась так, что даже старые ёлки по пояс в воде стояли, Лев вытащил гигантскую щуку. Тащил полчаса, чуть сам в воду не свалился. Когда принёс её на покос, где всей деревней сено косили, дед Федот аж трубку выронил: «Царь ты наш, Лёвиный… то есть, Львиный!»
А в другой раз забросил Лев спиннинг — и вытянул сома такого, что сам аж на корягу сел от изумления. Тут и туристы сбежались, и соседи подтянулись: «Ого! Да это ж Царь-рыба! Тебе бы, Лев, не удочку, а корону носить!» А один старик, присмотревшись, хитро улыбнулся: «Всё правильно. Лев он и есть Лев — хоть в саванне, хоть в лодке. Главное, чтобы добыча по душе была!»
С тех пор звать его стали «Лев Сомович». А ружьё так и ржавеет в сарае. Ведь как говорил сам Лев: «Зачем в кустах прятаться, если можно на волне качаться? Рыба — она душе спокойней. И к тому же… в ухе вкусней!»
И пусть в городе Львы в офисах да театрах сидят, а наш Лев знает: его саванна — это тихая речка, где каждое утро солнце встаёт в тумане, как золотая блесна. И рыба здесь не прощает пафоса, зато честно ценит терпение.