В 2002 году, когда мне было всего 11 или 12 лет, я встретила Пашу. Это была моя первая любовь — яркая, всепоглощающая, такая, от которой сердце бьётся чаще, а мир кажется добрее. Мы были неразлучны, и наша любовь росла с каждым годом. Семь с половиной лет мы были вместе, делили мечты, смех и слёзы. Я чувствовала его, как часть себя, как будто между нами была невидимая нить, связывающая нас даже на расстоянии.
Когда мне исполнилось 16, а ему 20, я узнала, что беременна. Страх сковал меня: как сказать ему? Что он подумает? Я долго собиралась с духом, но, наконец, решилась. С дрожью в голосе я сказала: «Паша, я жду ребёнка». Его лицо окаменело, а слова, которые он произнёс, разбили мне сердце: «Делай аборт, или я с тобой жить не буду». В тот момент мир рухнул. Я не могла поверить, что человек, которого я так любила, сказал такое. Мы расстались, но связь между нами не оборвалась полностью. Я родила дочку — нашу дочку — и, несмотря на боль, не могла вычеркнуть Пашу из своей жизни.
Мы продолжали общаться, хоть и редко. Странное чувство не покидало меня: я всегда знала, когда ему плохо. Будто внутренний компас указывал, что он болен или в беде. Я срывалась и ехала к нему, где бы ни была. Мы сидели рядом, пили чай, говорили обо всём на свете и гадали, почему я всегда оказываюсь рядом в его трудные минуты. Ответа мы так и не нашли, но эти моменты были полны тихой, необъяснимой близости.
Шли годы. Я встретила хорошего человека, вышла за него замуж, родила сына. Паша, кажется, тоже пытался устроить свою жизнь — он стал встречаться с девушкой, звонки и встречи почти прекратились. Жизнь текла своим чередом, но в глубине души я знала, что наша связь с Пашей — это нечто большее, чем просто прошлое.
Всё изменилось в ночь с 31 июля на 1 августа 2010 года. Мне приснился кошмар, такой яркий, что он казался реальностью. Во сне я возвращалась домой с прогулки, везя коляску с сыном и держа дочку за руку. Открыв дверь квартиры, я замерла: всё было разрушено. Окна разбиты, двери сорваны с петель, мебель перевёрнута. Сердце колотилось, пока я осматривала комнаты, боясь найти грабителей. Дочка, как ни в чём не бывало, шмыгнула в зал и села там, напевая что-то. Я обошла всю квартиру, но никого не нашла. Тогда я зашла в зал — и кровь застыла в жилах. Посреди комнаты лежала мёртвая собака, а моя двухлетняя дочка сидела рядом и играла с ней, будто это была её любимая игрушка.
Я проснулась в холодном поту, задыхаясь от ужаса. Было три часа ночи, но я тут же набрала маму и напросилась к ней с ночёвкой. Весь день я не могла избавиться от тревоги, словно тень из сна преследовала меня. Вечером, уложив четырёхмесячного сына в коляску в маминой гостиной, я легла с дочкой в спальне. В четыре утра дочка вдруг закричала так, что у меня волосы встали дыбом. Она показывала в пустой угол комнаты и кричала: «Мама, смотри — дядя!» Я пыталась её успокоить, уверяла, что там никого нет, но её глаза были полны ужаса. Взяв её за руку, я повела её в другую комнату, чтобы показать, что мы в безопасности.
Но, выйдя в коридор, я остолбенела. Передо мной стоял Паша. Его фигура была прозрачной, как дым, а в глазах блестели слёзы. Он смотрел на меня с такой болью, что я едва могла дышать. Единственное, что он повторял, было слово: «Прости». Я не могла пошевелиться, не могла ответить. Дочка цеплялась за мою руку, а я стояла, глядя на него, пока он не растворился в воздухе. Этот кошмар длился до шести утра. Только тогда дочка, держа меня и брата за руки, спокойно уснула.
В одиннадцать утра раздался телефонный звонок. Мама разговаривала долго, а потом вошла в комнату с тяжёлым взглядом. «Надюша, только без истерик», — начала она, но я её перебила: «Мама, я знаю. Его нет в живых». Слёзы хлынули сами собой, и я уткнулась в подушку, чтобы заглушить рыдания.
Я не хотела идти на похороны. Сама мысль об этом разрывала сердце. Но в последний момент что-то заставило меня поехать. Я приехала к его дому с опозданием на полтора часа. Толпа людей плакала, обнимая друг друга. Я подошла к его маме и спросила: «Где он?» Она, вытирая слёзы, ответила, что машина с его телом должна была приехать час назад, но что-то задержалось. Вдруг на горизонте показалась машина с его фотографией. Позже водители рассказали, что машина заглохла без причины и простояла так, пока я не приехала. Словно он ждал меня.
Похороны прошли как в тумане. Я не помнила ни слов священника, ни лиц вокруг. Только его фотографию — ту самую, где он улыбался своей лёгкой, чуть грустной улыбкой. После того дня я начала чувствовать его присутствие. Сначала это пугало, но со временем я поняла: Паша стал моим ангелом-хранителем.
Однажды ночью в детской комнате начался пожар. Я вбежала туда, задыхаясь от страха, и увидела, что кроватки с детьми стоят посреди комнаты, целые и невредимые, даже балдахины не тронуты огнём. А стены вокруг были черны от копоти. Как кроватки оказались там? Я не знала. Ещё были странные случаи: потерянные на улице вещи — дорогие сердцу кольца или ключи — через пару дней оказывались у меня под подушкой. Иногда я видела Пашу во сне или наяву, как тень, мелькающую в углу комнаты. Дочка часто разговаривала с ним, улыбалась, глядя в пустоту, и звала его «папой».
Однажды я нашла записку на запотевшем оконном стекле в ванной. Слово «прости» было написано его почерком. Сначала я думала, что схожу с ума, но потом приняла это. Паша не делал ничего плохого — он оберегал нас. Он стал частью нашей жизни, невидимым хранителем, который всегда рядом. Я любила его тогда, люблю сейчас и буду любить всегда. И, может быть, где-то там, за гранью, он знает об этом.