ГЛАВА 10
На следующий вечер, в доме Григория Метелина, собрались
Сенькины сваты. Семён Евсеевич и Матвей сидели рядом. Для торжественного случая, на свой страх и риск, они надели шаровары с красными лампасами, и георгиевские кресты. Благо далеко в таком виде идти было не нужно. Между их домами, в заборе, была
калитка. Бандурины попали к соседям, не выходя на улицу.
На груди Арсения красовалась красная звезда. Дед, отец и внук
предстали при полном параде. Несмотря на то, что новая власть казачьи лампасы и кресты не жаловала, казаки всё же старались в особо торжественные и памятные моменты одевать их.
Григорий с женой сидели напротив. Зная об отношениях Даши и Сеньки, они понимали, зачем пожаловали гости, но всё же, не подавали виду.
— Ну что, Григорий Митрофанович, Прасковья Трифоновна.
Вот, пришли Дарью вашу сватать, — начал Семён Евсеевич. — Знать время пришло породниться казакам Бандуриным и Метелиным. Всю жизню живём мы с вами бок о бок, и с батьками вашими дружили, царствие им небесное. Он перекрестился, все повторили за ним. — Как к детям своим отношусь к вам, и Дарья нам, как родная. Ежели не будете против, хотим взять казачку вашу в снохи. Что ответите на сие предложение? — Григорий переглянулся с женой, и улыбнулся в бороду.
— Да мы не против, Семён Евсеевич, Матвей Семёнович, за вашего Арсения Дарью свою отдать. Вопрос только, не рановато ли? Дочь вроде гутарила, что опосля службы сговаривались, а Сеньке ж ещё пару годов служить. К чаму спешка така? — Арсений от неловкости поёжился.
— То верно, Григорий Митрофанович, ещё служить. Да вот только не мне, старику, тебе казаку, за службу-то рассказывать. Арсения-то поранетого в отпуск отпустили, а через десять дён,опять он на войну отправится, японцев бить, коих мы с твоим батькой в девятьсот пятом годе не добили. Ну, а уж как на войне
бывает, ты и без моего знаешь. Там вон сколь казачков-то наших
полегло. А ты, друже, знаешь, что род наш казачий нужно сохранять и продолжать. И так, вон сколь нашего брата извели. А коли любовь промеж них имеется, то и неча тянуть. Пусчай венчаются, и с Богом. А то, что казачка казака с войны будет ждать, так енто доля её такая. Не она первая, и не она последняя. Мне так думается.
— Верно всё ты гутаришь, Семён Евсеевич. — В голове Григория крутилась мысль о том, что при таком раскладе, дочь может остаться молодой вдовой с ребёнком на руках, но из уважения
к Бандуриным, он не стал озвучивать эти мысли.
— Коли Дашка будет не против, то и мы препятствовать не станем. На всё воля Божья. Покличь мать дочь свою, — повернувшись к жене, попросил он. Прасковья Трифоновна встала, и, пройдя в соседнюю комнату, вышла оттуда с дочерью.
— Ну вот, доченька, Арсений Матвеевич сватать тебя пришли, а через десять дён, он обратно на войну пойдёт. Что скажешь? Пойдёшь за него? Даша в смущении опустила голову и присела рядом с отцом. Сенька смотрел на нее, не отрывая взгляда. Его сердце от волнения выпрыгивало из груди,
но внешне он был совершенно спокоен.
— Да, пойду, — проговорила она тихонько.
— Ну, ты дочь, хорошо подумай, у Арсения ещё два года
службы впереди.
— Я буду ждать. Тебя же мама ждала с войны, вот и я буду ждать. Все казачки казаков со службы ждут, — проговорила она почти шёпотом.
— Эт верно, дочка, — улыбнулся от Дашкиных слов Семён Евсеевич.
— Ну, всё мать, собирай приданое, — обратился Григорий к жене, тоже улыбаясь.
— Да нам собраться, только подпоясаться, — пошутила она.
Гриша встал, и, подойдя сзади, к сидящей рядом дочери, положил ей руки на плечи.
— Вот только священника в станице нет, как же без венчания? Зараз, вона как, в сельсовете расписались, и вся недолга, а перед Богом завет, вроде как и не нужон. — Он вопрошающе посмотрел на Семёна Евсеевича.
— Есть вариант, — успокоил его старик. — Без божьего благословения не останемся. Знаю, как в тайге монаха найти. Я с отцом Вячеславом как-то ходил к нему. Он в леса ушёл, ещё в двадцатых. Так и живёт отшельником, Бога молит о нас. Казаки-то, нет нет ходють к нему, кто на исповедь, кто за благословением. Да и комиссары его вродя не трогають, добраться не могуть. Давно я, конечно, у него не был, не знаю, жив ли, но попробовать стоит.
На следующий день Семён Евсеевич организовал две подводы, договорившись с председателем. Погрузившись на них, казаки выдвинулись на поиски монаха. На одной подводе поехали Григорий с женой и дочкой, на другой он с Матвеем и Арсением.
Через несколько часов блужданий по лесу, Семён Евсеевич, по ведомым только ему ориентирам, привёл их к нужному месту.
Посреди сибирской тайги, в холме, поросшем вековыми соснами и густым кустарником, была оборудована еле заметная землянка. В воздухе носился чуть улавливаемый запах дыма. Дед
слез с подводы, и подошёл к двери, поросшей мхом. — Отец Севастьян! — крикнул он. Вокруг стояла тишина. Осенний лес ощетинился своей прохладой. Только лошади, храпя, переговаривались друг с другом. — Отец Севастьян!
— Ну что расшумелся, казак? — Все обернулись на голос, напугавший их своей неожиданностью. Сзади подвод, оперевшись на посох, сделанный из сосновой ветки, стоял седой старичок, в ветхих одеждах. — С чем пожаловали, добрые люди? — Семён Евсеевич подошёл к нему.
— Благословите, батюшка.
— Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь. — Старый монах перекрестил его, и поцеловал.
— Отец Севастьян, — начал он, — дети наши венчаться решили, пред лицом Божьим завет заключить. На Господа уповая, шли мы к тебе. Может, сподобит тебя Бог наш, помочь нам в сиим деле?
— Знаю, знаю, что привело вас ко мне. За то, что Господа не забываете в лихую годину, будет вам благо. С удовольствием совершу таинство Господне, и вместе с вами помолюсь о новой семье. Он подошёл и взял Дашу за руку.
— Пойдём со мной. И ты казак, айда, — зазывающе махнул головой монах, глянув на Сеньку. Тот спрыгнул с подводы, и вошёл за ними в землянку. Они оказались в небольшой комнатке, стены и потолок которой были сделаны из брёвен. В одном углу стояла импровизированная кровать, выполненная в таком же стиле, и устланная хвоей. В другом был стол, на котором лежали какие-то исписанные бумаги, пенёк вместо стула и маленькая буржуйка. На этом нехитрое убранство монашеской кельи заканчивалось. На стенах кругом были иконы, написанные по-видимому углём, и горели лампадки. Монах усадил их на кровать.
— Благословляю вас, дети мои, на долгий и счастливый брак.
Бог уготовил нашему народу огромное испытание, которое с честью сможет вынести только любящее Бога сердце, и уповающее
на милость Его. Буду молить Господа о вас, чтобы дал вам силы духа пронести веру Христову, через всю свою долгую жизнь, и передать её в чистом виде своим правнукам.
Арсений с Дашей сидели, взявшись за руки. От слов монаха вся их внутренность трепетала. Эта тесная лачуга превратилась в престол Божий. Их обоих охватило присутствие Божье. В этом месте было ощущение спокойствия и защищенности. Будто и не было войны с японцами, не было братоубийственной бойни, не рушили храмы по всей России, и не гноили в лагерях невинный народ. Отец Севастьян говорил и говорил, и с каждым его словом их сердца переполнялись Божьей благодатью.
Через некоторое время они вышли из землянки, держа в руках нарисованные углём иконы Христа — Спасителя и Божьей Матери. Монах отслужил молебен и совершил таинство венчания прямо в лесу, под открытым небом. По завершении, он по-дошёл к Арсению, и вложил в нагрудный карман его гимнастёрки свёрнутую бумажку.
— Это молитва «Живые помощи», всегда держи её при себе. А лучше выучи наизусть и в лихую годину молись ею, и Господь отведёт от тебя всякую беду. Сенька поблагодарил его. Потом повернувшись к Матвею, он сказал, — И ты, казак, прими от меня эту молитву, вскоре она и тебе пригодится. — Старый монах
протянул ему также свёрнутую бумажку. Матвей взял её. По его
спине пробежали мурашки. Было ощущение, что отшельник видит его насквозь. В его пронзительном и глубоком взгляде виделась какая-то неописуемая мудрость, как — будто он знал всё, что их ждёт в будущем. У Матвея было желание спросить его об этом, но тот дал понять, что на этом всё, и распрощавшись со всеми, ушёл в свою землянку.
К вечеру они уже были в станице. Арсений с Дашкой решили ночевать в летней времянке, на заднем дворе дома Бандури-ных. Это была уютная, светлая комнатка. В детстве он часто уединялся в ней, чтобы почитать, или отдохнуть в тишине. Сенька затопил печь, и вскоре, холодный осенний воздух нагрелся,
и от этого тепла, стало по — домашнему уютно. Даша немного
стеснялась. Всё так быстро произошло, и ей с трудом верилось,
что теперь они законные муж и жена, в Богом венчанном браке.
И теперь они, вчерашние влюблённые в друг друга дети, стали
одной плотью. И что её мужу через недёлю нужно идти на войну.
Эта неделя, пролетела как один день. Они были счастливы,
упиваясь своей любовью, но отпуск заканчивался, и уже завтра нужно было расставаться.
В это утро Арсений проснулся раньше обычного. Полночи он
не мог заснуть. Близость расставания навевала тревожные мысли. Он лежал и смотрел на спящую жену. Её красивое, девичье
лицо, в свете луны было ещё прекрасней. Ему хотелось сохра-
нить в памяти её образ. Сенька аккуратно, чтобы не разбудить
Дашу, поглаживал её длинные волосы, раскинутые по кровати.
Он мысленно благодарил Бога за этот подарок.
— Я буду любить тебя вечно, моя дорогая Дашенька, — про-
шептал он чуть слышно. Так, пролежав до рассвета, любуясь своей женой, Арсений встал, и, подбросив в печку дровишек, подошёл, и, поцеловав Дашу, разбудил её.
— Вставай, любимая, мне уже пора. — Даша открыла глаза.
— Да, да, я зараз. Она села на кровать и накинула на плечи
лежащий рядом халат. — Я соберу на стол. Молодая хозяйка
быстро начала хлопотать у печки, и через несколько минут на столе стояла жареная яичница с хлебом, и крынка молока.
Сенька сел за стол, уже одевшись и обувшись. Даша сидела, и, не отрывая взгляда, смотрела на мужа. Он доел и встал.
— Я скоро вернусь, любимая, — обнимая её, успокоил жену
Арсений, видя, что её глаза заблестели от слёз. — Не успеешь
глазом моргнуть, как я буду дома. Она прижалась к нему и тихонько заплакала.
— Я буду очень ждать тебя, — проговорила она сквозь всхлипывания. В этот момент зашёл Семён Евсеевич.
— Ну что, Арсенюшка, собрался? Ну, с Богом. Там Петро уже подводу подогнал, надоть ехать.
— Да диду, иду уже. — Сенька надел шинель, и они вышли во двор из своей времянки. На улице уже собралась вся родня провожать его. Он подошёл к отцу, и они обнялись.
— Ну, с Богом сынок, служи как положено, а мы будем дожидаться тебя.
— Скоро вернусь, бать. — Он обнялся с Андреем, с тестем,
поцеловал тёщу, бабушку, Настю.
— Сень, Ваньше привет там передавай, скажи, что я его люб-
лю и жду. — Настя заплакала, говоря о брате.
— Хорошо, Насть, передам. Он же у нас герой. Пока я в отпуске, бьёт он там японцев, наверно, и в хвост и в гриву. Арсений подошёл к Митьке.
— И ты брат, давай к нам, вместе будем Родину защищать.
— Да я уже скоро, весной призыв будет, к вам буду проситься.
— Будем ждать. — Они тоже обнялись и пожали друг другу
руки. Тимофей Аркадьевич, который тоже пришёл проводить Сеньку, взял слово.
— Позвольте и мне сказать.
— Гутарь, председатель, — махнул ему Семён Евсеевич.
— Гордимся мы, Арсений Матвеевич, такими славными своими земляками, как вы с Иваном Михайловичем, и завещаем вам
и впредь достойно нести имя советского солдата, защитника нашей любимой Родины и всех трудящихся. Бейте всех врагов так,
чтобы у них пятки сверкали, когда они от вас бежать будут, а мы
будем крепить тылы всеми своими силами. И вместе мы построим великую страну Советов. В завершении он пожал ему руку.
— Благодарствую на добром слове, Тимофей Аркадьевич, мы вас не подведём.
Со всеми обнявшись и попрощавшись, он сел в подводу, которую организовал председатель.
— Спаси Христос! — дед перекрестил на прощанье внука.
Петро стеганул коня, и тот, рванувшись, начал отдалять Арсения
от дома. Мария Тимофеевна тихонько вытирала слёзы краем
платка, Даша всхлипывала, прижавшись к своей матери.
— Всё будет хорошо, — заключил Матвей, — Всё будет хорошо. У нас род живучий и выносливый.