В кресле, что видало, должно быть, не одно поколение печалей и невысказанных слов, сидит человек. Его взгляд блуждает по корешкам книг, по паутине в углу, по пятну сырости на потолке – всему тому, что составляет неотъемлемую часть его собственного существования, такого же застывшего, такого же обремененного прошлым, которое и не прошло вовсе, а просто осе́ло тяжелой, невидимой пылью. И вот его мысль, как старый, несмазанный механизм, начинает поворачиваться, цепляясь за одно из этих имен, одно из этих свидетельств чужого, но такого знакомого одиночества и абсурда. Франц Кафка.
Франц Кафка. Человек, который, кажется, сам был соткан из той пражской мглы, что окутывала его город, из страха перед отцом, что давил тяжелее любого потолка, из вечной вины, которая не нуждалась в проступке, чтобы существовать. Он не был героем с яркой судьбой, нет. Он был клерком, покорным винтиком в машине страховой компании, где время, должно быть, тянулось с невыносимой медлительностью, где каждый документ, каждый штамп, каждый параграф закона был еще одной нитью в коконе, который он сам же и плел вокруг себя – или который плел мир вокруг него, какая, в сущности, разница?
Юридическое образование, да, чтобы лучше понять лабиринты правил, по которым живет мир, чтобы убедиться в их непостижимости, в их абсолютном, равнодушном величии перед маленьким, трепещущим человеком. И этот отец – о, этот отец! – чья фигура, должно быть, стояла за каждым властным, непонятным, карающим образом в его книгах, чья любовь была требованием, чье одобрение – недостижимой вершиной, чье разочарование – бездонной пропастью. Вся его жизнь была подготовкой к тому, чтобы понять, как это – быть маленьким, быть виноватым, быть раздавленным. И болезнь – этот медленный, неумолимый туберкулез, что подтачивал его легкие, пока мир подтачивал его душу – лишь завершала картину тихого, невидимого страдания.
Он писал по ночам, да, в те немногие часы, когда мир немного отступал, когда стены его комнаты становились границами его собственного, странного, пугающе логичного мира. Завещал сжечь? Конечно. Как же иначе человеку, который всю жизнь чувствовал себя обузой, ошибкой, невидимым, не пожелать стереть следы своего существования? Но Брод не сжег. И слава Богу, или кому там еще, что не сжег, потому что мир получил не просто книги, а ключ к пониманию той самой, липкой, иррациональной тревоги, что клубится под тонкой коркой обыденности.
И вот, среди всего этого – пражского тумана, отцовской тени, пыльных контор, неудавшихся помолвок, тихого кашля – рождается «Превращение». Не просто рассказ, а воплощенный в словах кошмар, который кажется до странности реальным. И начинается, как и вся жизнь Кафки, с чего-то настолько обыденного, что становится страшно: «Проснувшись однажды утром после беспокойных снов...» – слова, что цепляются за тебя, как лапки того самого, чудовищного насекомого, и не отпускают. «...Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое.» Не в прекрасную бабочку, нет. Не в могучего зверя. А в Ungeziefer – это слово, как ржавая игла, впивается в сознание – паразит, вредитель, нечто отвратительное, чему нет места. И вот он лежит, этот Грегор Замза, коммивояжер, чья жизнь была расписана по минутам, по поездам, по встречам с клиентами, чье единственное предназначение, его причина существования, было приносить деньги домой, содержать эту семью – отца, мать, сестру Грету – что висела на нем, как тяжелый, вечно голодный плод. И теперь он – это. Это Ungeziefer.
И самое страшное не в самом превращении, нет. Страшное в том, как спокойно, с какой бухгалтерской точностью Кафка описывает попытки Грегора перевернуться, открыть дверь, понять, как теперь жить. Страшно в том, что он сохраняет сознание – это человеческое, страдающее, виноватое сознание, запертое в этом отвратительном теле. Он все еще Грегор, он все еще думает о работе, о долгах отца, о благополучии семьи. Но он не может говорить. Его голос – лишь нечеловеческий скрежет, который вызывает у тех, кого он любит, только ужас и отвращение.
И вот тут разворачивается истинный, душераздирающий кошмар, который Кафка вытаскивает из самых потаенных уголков человеческой природы. Реакция семьи. Сначала – шок, да, секундный, мимолетный. Потом – быстро нарастающее отвращение, неприятие, стыд. Он больше не Грегор, их сын и брат. Он – оно. Это нечто, что заняло место Грегора, что издает мерзкие звуки, что ползает по стенам, что требует ухода, но не приносит ни копейки. Семья, которая жила за его счет, теперь вынуждена работать сама, и это бремя, этот гнев за потерянный покой, за разрушенную жизнь, за стыд перед соседями – все это обрушивается на Грегора, на оно. Отец, этот символ власти и разочарования, швыряет в него яблоками, одно из которых навечно застревает в его спине, как постоянное напоминание о его вине, о его непригодности. Мать, слабая и болезненная, не может вынести его вида, падает в обморок. Сестра Грета, единственная, кто поначалу проявляет хоть какую-то заботу, постепенно устает. Устает кормить, устает убирать, устает от этого постоянного, живого упрека в углу комнаты. Ее забота сменяется раздражением, потом откровенной враждебностью. «От этого нужно избавиться», – говорит она в конце. И в ее словах нет жестокости, нет. Есть лишь усталость и холодное, окончательное принятие факта: он стал обузой, он стал Ungeziefer, и его существование не имеет больше смысла, не имеет права на продолжение.
Это не просто история о превращении, нет. Это история об отчуждении, абсолютном, бесповоротном. О том, как легко стать чужим среди своих, как быстро любовь и родство могут испариться, когда ты перестаешь быть полезным. О том, что твоя ценность в этом мире, в этой семье, определяется твоей способностью приносить доход, выполнять свою функцию. Как только этот винтик ломается, его выбрасывают. Это история о бремени семьи – как ты несешь ее на себе, пока можешь, и как она становится твоим бременем, когда ты больше не в силах. О вине, иррациональной, всепоглощающей, которая пронизывает все существование Грегора – вина за то, что он стал таким, вина за то, что он доставляет неудобства, вина просто за то, что он существует в этом отвратительном виде. Это абсурд в чистом виде – необъяснимое событие, которое разрушает всю логику жизни, но при этом принимается как данность, как нечто, что просто случилось, и теперь с этим нужно как-то жить, или, точнее, как-то умирать. Это идентичность, рассыпающаяся в прах – что осталось от Грегора, когда исчезло его человеческое тело, его работа, его место в семье? Только сознание, обреченное на одиночество.
И вот он умирает. Тихо. В одиночестве. Как и жил последние месяцы. Его смерть приносит облегчение. Не горе, не сожаление. Облегчение. Семья вздыхает свободно, как будто сбросила с себя тяжелый, зловонный груз. Они идут гулять, строят планы на будущее. Жизнь продолжается, освобожденная от «этого».
И в этом – вся суть Кафки. Не в поиске ответов, нет, а в постановке вопросов, от которых стынет кровь. Что такое человек? Что делает нас людьми в глазах других? Насколько прочны связи, когда их не скрепляет выгода или привычка? Как выжить в мире, где логика кажется сломанной, а ты сам – лишь мелкий, отвратительный паразит, чья единственная судьба – быть отвергнутым и забытым? «Превращение» – это не сказка, это зеркало. Зеркало, в котором отражаются наши собственные страхи, наша собственная потенциальная бесполезность, наша собственная способность к равнодушию, когда сталкиваемся с тем, что не вписывается в наш уютный, пусть и убогий, мир. И сидя здесь, в этой комнате, где каждый предмет, кажется, шепчет о распаде, о пыли, о времени, что утекает сквозь пальцы, чувствуешь этот холодный, неприятный ветерок, который принес Кафка из своей Праги, из своей конторы, из своего одиночества. Ветер, что шепчет: «А что, если завтра утром...?» И этот шепот остается с тобой, как заноза, как невидимая тяжесть на спине. Да, Кафка. Вот он. И никуда от него не деться.