- Сколько мне осталось жить?
Молоденькая медсестра совсем не похожа была на кукушку, что сидит где-то на дереве в лесу и равнодушно отмеряет монотонным пением годы жизни какому-то любопытному человеку, даже не зная об этом. И все-таки девка эта точно знала, сколько ему осталось жить. Только она и знала. Потому что врача в кабинете не было, нечего было и надеяться на то, что он придет в эту обитель скорби. А сестричка пусть скажет, раз уж вызвали Колю в мрачные коридоры построенного сто лет назад здания, словно призванного олицетворять ад на земле – нагрешил, мол, теперь получай расплату. Вот тебе квитанция, тут обозначены оставшиеся тебе дни жизни с копейками – часами, получи-распишись.
Коля встряхнул головой, отгоняя морок мрачных мыслей. Посмотрел на медсестру, которая всем видом давала понять, что прием закончен, да и не было никакого приема, ведь ее задача – сообщить, что у больного ВИЧ, успешно ею выполнена. Коля не отступал. Смотрел ей в глаза, ожидая ответа.
Медсестра вздрогнула, словно от холодного сквозняка.
- Два года, может три. Все. Иди. Раньше себя беречь надо было. Теперь что уж.
Это были девяностые годы. Медицине тогда приходилось тяжело. О болезни под названием «ВИЧ» мало что было известно – меньше десяти лет назад привезли ее какие-то любители авантюр из Африки, где, по слухам, человечество получило этот вирус от обезьян… От болезни этой не было лекарства. Да и понимания, что именно уничтожает человеческий иммунитет исподволь, но неуклонно и безжалостно, тоже не было. Поэтому врач, чтобы сообщить столь неприятную новость, не требовался. Справлялась и медсестра. Она, конечно же, не знала, какова средняя продолжительность жизни таких пациентов – откуда бы ей знать?
А потому, зябко поежившись, девушка назвала первую цифру, что пришла ей в голову и не казалась слишком уж страшной – за два года, может, придумают лекарство от этого вируса, надейся и жди, пациент. Хотя ты ведь не заслуживаешь надежды, сам пустил свою жизнь под откос, выбрав однажды принять шприц из рук товарища, который обещал, что будет хорошо, а про то, как это «хорошо» придется добывать потом, не сказал… И про муки ломки – тоже умолчал…
Два года. Коле осталось жить два года.
Коле тогда не исполнилось и двадцати. Он сидел на тротуаре. Дымил задумчиво.
Когда тебя поглощает зависимость, есть два пути. Простой и правильный.
Простой – продолжать употреблять. Искать деньги любыми путями. Врать. Но потом тебе перестают верить. Начинаешь воровать. Но потом тебя не пускают на порог. Принимаешься выносить из дома технику и золото. Но в какой-то момент и этот источник кончается. Так начинается жизнь «вовне» - тебя исключают из социума. У тебя больше нет работы – она пропадает самой первой. Больше нет друзей – они вначале верили тебе, хотели помочь, давали деньги, потом увидели, что ты лжешь, когда ты пытался у них украсть, дружба заканчивалась. Больше нет любви – организму, который одурманен веществом, не нужно любви. Эта опция отпадает одной из первых. Ты король, когда у тебя есть доза. Ты ничто, когда дозы нет. Так идет день за днем. Конец приходит быстро.
Теперь ему осталось два года такой жизни. Хоть какая-то определенность…
Коля ушел во все тяжкие, стараясь забываться всем, что только удавалось найти. Реже это был алкоголь – от него было совсем худо на следующий день, организм не принимал. Но он все равно заливал в себя любое пойло, чтобы не думать, не бояться. Чтобы не вспоминалась квитанция, напечатанная для него в Небесной Канцелярии, подписанная каким-то безликим ангелом и спущенная в специальный медицинский казенный центр с облупленными стенами, где он должен был наблюдаться со своим диагнозом – для чего, зачем, если лекарства все равно не существует? Чаще это был шприц, который пускал в кровь – нет, уже не чистый кайф, но возможность забыться, заснуть, не думать об оставшихся днях и часах, что значились в квитанции.
Прошло два года. Три. Четыре. Коля все еще был жив.
Странные дела. Его компания сменилась почти полностью. Десять или пятнадцать его ровесников, с которыми он употреблял, погибли. Им на смену пришло молодое поколение. Появились другие вещества. Впрочем, они точно так же уничтожали личность и здоровье.
Почему он жил?
Наверное, потому что иногда мать сдавала его на реабилитацию. Где четыре стены и кровать. Когда у них еще были деньги, реабилитация была платная. К четырем стенам прилагалась улыбчивая медсестра, которая ставила капельницу. Потом – просто больничка с серо-зелеными стенами и равнодушным персоналом. Когда переламываешься насухую, грызешь спинку кровати, выпрашиваешь снотворное. Чтобы забыться и не чувствовать, как крутит мышцы, словно в ногах и руках ломаются кости. Чтобы не страдать от выпрыгивающего из груди сердца, не заблевывать все вокруг, не мучиться от пота, который ручьями льет по телу.
Он хорошо знал, как бросить. Это знали все, кто употреблял. Не знал только, как не начать снова, когда выходишь из четырех стен, и организм твой чист, и надо бы начинать новую жизнь, но учебника, как ее начинать, никто тебе не выдал.
Работа? Он ничего не умеет, нигде не учился. Семья? Нет семьи, есть только мать с почерневшими от горя глазами, которая давно перестала любить его и обнаружила в себе, сгорая от стыда и вины, тихую надежду, что он когда-нибудь передознется и навсегда покинет этот мир. Потому что любить фотографию пухлощекого малыша из фотоальбома можно. Можно любить и воспоминания о тоненьком мальчике, о ершистом подростке, о только начавшем взрослеть мужчине. Но любить оболочку человека, которая все время ищет денег на поддержание своего существования, невозможно. Даже если это твой родной сын.
Он не знал, как жить новую жизнь. Он умел только управляться с личностью употребляющего человека. Именно эту жизнь, не зная другой, он и начинал снова и снова. Шел по простому пути. Пробовал и правильный, но не понимал, как не вернуться на простой. Все возвращались же. И он не был исключением. Снова оказывался в компании таких же, как он.
Когда прошло четыре года от того момента, как он узнал свой диагноз, то понял вдруг, что о нем забыли в Небесной Канцелярии. Ту квитанцию с оставшимися месяцами и днями можно выкинуть из головы. Нет, медсестра, конечно, не могла ошибиться. Ошибся кто-то там наверху, не внес его в списки тех, кто скоро ожидается как новоприбывший. А значит, у него есть еще одна жизнь.
Он начал искать способ выбраться. Кто-то рассказал про новую реабилитацию, что-то про двенадцать шагов. Он пошел, не особо веря. Там все начиналось точно так же, как и всегда. Переломаться. Пожить в четырех стенах, изнемогая от скуки. Признать свое бессилие перед зависимостью. Признать свое бессилие. Признать…
Только тогда он осознал вдруг, что и вправду бессилен. Нет никаких двух путей. Простой путь – это умереть быстро. Правильный путь – получить отсрочку, чтобы еще побыть на этой земле. Коля не может управлять своей зависимостью. Зависимость управляет им. Она навсегда в его теле, свернулась змеей и дремлет чутко, ждет, когда снова можно будет поднять голову.
Но можно перехитрить зависимость. Убежать от нее. Если изменить круг общения, найти новое дело, которое его увлечет, избегать моментов грусти и неопределенности, когда рука тянется к телефону, чтобы набрать знакомого, у которого всегда есть…
Так он и дожил до времени, когда никого из его ровесников, что весело начинали этот путь вместе с ним, не осталось в живых. Никого. Только он один все жил. Да еще несколько кентов моложе него.
Коля дожил до времени, когда пациентов с ВИЧ стали ставить на учет. Предлагать антиретровирусную терапию.
Сегодня продолжительность жизни пациентов с ВИЧ сопоставима с продолжительностью жизни здоровых людей. ВИЧ не научились излечивать, но научились поддерживать иммунитет так, чтобы человек жил нормальную жизнь.
Он вспоминал, как неуверенно пожимал руки друзьям сразу после того, как узнал диагноз. Как не решался обнять кого-нибудь. Потому что не знал, как передается вирус. И та медсестра ничего ему не сказала. Потому что ее не учили говорить с такими пациентами. И она не знала ровным счетом ничего – ни о прогнозе болезни, ни о будущем этих людей, ни об антиретровирусной терапии. Знала только, что результат анализа у всех этих несчастных означает одно: смерть.
Сейчас врачи спокойно реагируют, узнав его статус. Уточняют, состоит ли на учете в СПИД-центре. Узнав, что да, полностью теряют к этой болезни интерес. Потому что в общем и целом он здоров. Да, начало подниматься давление. От этого есть хорошие и эффективные таблетки. Еще он ходит в спортзал. Мышечная масса растет лениво, но все-таки он смог построить себе если и не тело мечты, то хотя бы тело, на которое не противно смотреть в зеркало.
Теперь Коля работает в обычном офисе.
И это — только начало истории.
***
- Врачи у нас пошли никуда не годные. Понимаешь, я два месяца подряд пороги больниц обиваю, а мне ничего толком сказать не могут! Записывают на обследования, к кардиологу, эндокринологу, но это же все – во-о-о-от такая очередь! Помрешь, пока дождешься!
Женя вытянул руку, жестом подчеркивая размеры очереди. На пальце его мелькнуло чернильное пятно.
Коля внимательно и сочувственно слушал бедолагу. Другие ребята из офиса тоже подтянулись. Евген жаловался на систему здравоохранения и их – прямо скажем, не самую высокотехнологичную поликлинику маленького заштатного городка – в частности. Коля и сам хорошо знал эту систему. Знаком с ней больше двадцати лет. Изучил как родную, видел, какой путь она проделала – от той неграмотной медсестры, что обещала ему два года жизни с ВИЧ, до просторной клиники с полным штатом врачей, пусть и ехать туда далеко, а все-таки – это теперь спасение для многих.
А Женя-то и правда сдал. С лица похудел, посерел как-то. В офисе работает кондиционер, прохладно. А тот весь употел, воротничок рубашки мокрый насквозь. Да и вид в целом нездоровый.
Рассказывает про то, что вот уже три месяца беспокоят его необъяснимая слабость и одышка. К вечеру поднимается температура, но ни один градусник в злосчастной поликлинике сей факт зарегистрировать не смог, а потому врачи отмахиваются от него, как от не в меру активной весенней мухи, и говорят, что он все выдумывает. А сил-то нету совсем никаких! Раньше пешком поднимался на третий этаж, теперь и второй-то едва осиливает! Все время хочется пить, а есть наоборот не хочется. Потеет как черт. А наша поликлиника что? Назначили ему кой-какие анализы – ну лейкоциты немного повышены, ну СОЭ – так это, наверное, вы у стоматолога давно не были, или гайморит какой застарелый имеется! Вот вам направление к ЛОР-врачу, ожидание приема три недели. На ЭКГ все хорошо – значит сердце ваше пламенный мотор, ну ладно, так и быть, УЗИ сердца тоже сделайте. Но на него тоже, знаете ли, очередь. Да тут еще специалист на больничном, ожидание затягивается до каких-то неприличных значений. Заведующая в поликлинике пожимает плечами – я что, сама за УЗИ-аппарат сяду? И села бы, да нет у меня соответствующего сертификата, не обучена, голубчик!
Вот и думай, куда теперь идти – в частную клинику за бешеные тыщи обследоваться или ползти до ближайшего кладбища, чтобы сразу помирать…
Женька, молодой мужик, моложе Коли. Лет тридцать парню. Коля вновь пронаблюдал, как тот разочарованно махнул рукой. Чернильное пятно на одном из пальцев Жени имело ярко-фиолетовый оттенок. Где он вляпался-то? У них в офисе и чернил такого цвета не водилось…
В то время как Евген продолжал разливаться соловьем:
- Пришел я, значит, к врачу. Терапевту. А он давай выяснять – а женат ли я, а не выезжал ли на какие курорты заграничные, а не балуюсь ли веществами какими? Нафига ей это знать, скажите мне? Анализы выписала, направления к врачам дала – и свободна. Так нет же, ей все выяснить надо.
Коля задумчиво посмотрел на рассказчика. Что-то неуловимо знакомое было в этой манере разговаривать. Какая-то нездоровая возбужденность, и в то же время скрытность, ничем не обоснованная. Ну что тебе стоит сказать – не женат, общаюсь с двумя дамами сердца? Да хоть с тремя! Врач же не священник, она не грехи отпускает, ей представление о твоем здоровье надо иметь. Или вот про путешествия – ну ездил ты на курорты Краснодарского края, а хотел в Турцию, так что ж теперь, врачу правду не говорить? Чудной какой-то.
На упоминании о «веществах» Коля вздрогнул. За многие годы избегание компаний, где «вещества» считались чем-то обычным, превратилось у него в рефлекс, стало частью инстинкта самосохранения. Все и начинается ведь с этого мысленного разрешения, с легализации где-то глубоко в душе – я ведь не больной какой, не зависимый, просто для отдыха принимаю таблетку, нюхаю порошок… Ох, похож он на тех, кто был постоянной частью его компании много лет назад. Коля никак не мог отделаться еще от свербящей мысли, от воспоминания, которое будто осело на самом дне его души, и не хотелось бы поднимать, ворошить забытое… Но и оставить эту мысль он никак не мог.
Встал, походил немного. Сходил на кухню, налил себе кофе без сахара. Сделал глоток, неаккуратно поставил чашку. Темная жидкость выплеснулась на светлую скатерть, расплываясь темным пятном…
И тут он понял.
Чернильное пятно. Он такое уже видел.
***
Это было в самом начале «карьеры» употребления Коли. Когда еще не все человеческое было им утрачено. Когда были деньги у его семьи, и он периодически «откисал» в дорогих реабилитациях, где стоимость одного дня исчислялась в долларах. Когда ему казалось, что можно жить, дружить - употреблять. Он тогда даже работал где-то, откуда его позже уволят за то, что начнет утаскивать деньги из кассы.
Он точно помнит – того парня звали Славкой.
Все начиналось у него постепенно. Думали сначала – простуда, пройдет. Температура была, ломило суставы, выкручивало мышцы. Болела голова. Все это мало чем отличалось от обычного состояния, которое происходило с каждым из них по выходу из кумара, когда счастливая полоса «доза-доза-доза» заканчивалась, и надо было искать деньги, чтобы снова погрузиться в блаженное ничто.
Но Славка начал худеть и угасать. Его то знобило, то бросало в жар. Пока он спускался по лестнице, с него сходило семь потов. Подняться даже на второй этаж представлялось задачей невыполнимой. Аспирин, парацетамол помогали лишь на время. И ничуть не избавляли от ужасной слабости, разве что унимали немного боль, но с этим куда лучше справлялось вещество, что они исправно вводили в вены, превращавшиеся одна за другой в колодцы…
В общем, когда Славку притащили на прием к врачу, он был совсем плох. Врач с порога все поняла, заставила парнишку раздеться до пояса. Увидела следы инъекций. Посмотрела на серую кожу, покрытую бисером пота. Взяла его за руки, перевернув ладонями вверх… На одном из пальцев у Славки красовалось чернильное пятно, будто чернилами капнули, а они затейливо растеклись по коже и въелись в нее. Пятно не болело и не чесалось. Если надавить на него, оно не исчезало. Врач позвала медсестру, показала ей это пятно, сообщила коротко, что это симптом (тогда же была названа фамилия ученого, которую Коля не запомнил) поражения сердца, эндокардита, и дело плохо.
Славку увезли по скорой в больницу. Через неделю его не стало. Слишком поздно опомнились, начали лечение. Инфекция вовсю путешествовала по крови больного, оставляя наросты на клапанах сердца. Потом эти наросты отрывались и дальше отправлялись в путешествие по кровотоку, создавая опасные для жизни тромбозы. Коля не помнил, что именно стало тогда причиной смерти – то ли инфекция эта в крови, именуемая сепсисом, то ли сердце не справилось, то ли еще что. Но пятно то на руке Славки Коля запомнил.
И сейчас вспомнил о нем.
Бросил остывающий кофе прямо на столе, вернулся в офис. Позвал Женьку, который страдал от безразличия системы здравоохранения, в курилку. Знаю, мол, хорошего врача, расскажу, посоветую.
А сам взял его за руку, перевернул ладонью вверх. Потер пятно, похожее на чернильное. Оно не чесалось, не болело. Оно не пропадало при надавливании.
- Давно у тебя это?
- Да недели две как.
- Послушай меня. Это важно. Я хорошего врача знаю, сходи к нему, он в нашей поликлинике принимает. Но ты ему скажи все как есть.
- Что сказать?
- Что употребляешь. Или употреблял. Я знаю. Я тоже употреблял. И пятно такое видел. Это поражение сердца.
- Но на ЭКГ все хорошо…
- Это пусть врачи разбираются. Но ты придешь и честно скажешь все как есть. И покажешь это пятно на руке.
Евген все сделал, как сказано. Доктором, которого рекомендовал ему Коля, оказался Иван Иваныч. Он спокойно и внимательно выслушал всю историю, посмотрел на чернильное пятно на руке («пятно Джейнуэя» - пробормотал доктор себе под нос), раздел больного. Обнаружил кровоизлияния на конъюнктиве. И узелки Ослера – красноватые бугорки, которые возвышались на коже стоп, тоже имелись. В электронной карте пациента были анализы. В них вовсю звучала симфония системного воспаления, инфекции, которая бродила в крови… Да, это был инфекционный эндокардит.
Его потом подтвердили в стационаре. Жене помогли. Вытащили его с того света.
Ничего лучше программы «Двенадцать шагов» с того времени, как реабилитацию от своей зависимости проходил Коля, по-прежнему ничего не придумали. Ее и рекомендовали больному после выписки.
Евгению предстояло признать свою беспомощность перед зависимостью и начать выкарабкиваться. Это сложно, когда у тебя есть работа, а следы инъекций можно скрыть белой рубашкой и сделать вид, что они никого не касаются, а вещество – просто способ уйти от реальности, который ничем не хуже бутылки пенного перед телевизором в пятницу вечером. Это будет долгий путь. И совсем не обязательно, что закончится он счастливым концом. Может, на смену инъекциям придут таблетки. Или что-то еще. Может, неизбежные и страшные последствия зависимости настигнут его раньше, чем осознание «я бессилен перед зависимостью, мне нужна помощь».
Но это будет потом.
А пока Коля просто радовался, что гибель Славки, получается, имела смысл. Друга не вернешь. Но его история помогла спасти другого человека.