Городок, затерянный в долине меж двух холмов, жил дыханием стай. Здесь не было людей — только псы, чьи предки когда-то выли на опустевшие дома, пока последний поезд не унес за горизонт даже память о двуногих. Собачье царство пахло мокрой шерстью, перепревшей землей и тревогой. Территории метились мочой у столбов, давно лишившихся фонарей, а еду добывали в драках у помойных ям, где крысы сражались за корку хлеба наравне с псами.
Шкет знал каждую трещину в асфальте, ведущем к вокзалу. Его домом был угольный склад — пещера из ржавых бочек и обломков шпал. Здесь, в полутьме, он спал, свернувшись калачиком, прижимаясь к теплым бокам Гавчика, Бус и Царапки. Они не спрашивали, почему у него нет лохматой шкуры, почему зубы мельче, а зрачки сужаются в щели при свете. Они просто грели его, когда по ночам ветер выл в рельсах, как голодный зверь.
Гавчик, дворняга с шерстью цвета ржавчины, волочил заднюю лапу после схватки с бродячей стаей. Он учил Шкета рычать горлом, чтобы звук вибрировал в груди: «Так тебя запомнят. Страх — лучшая броня». Буся, широкогрудый пес с приплюснутой мордой, храпел во сне и вечно вылизывал блох между пальцев. Он обожал валяться на солнце у вокзальных ступеней, подставляя живот редким лучам: «Здесь тепло, как в брюхе у матери. Запомни, Шкет: рай там, где нет ветра». А Царапка, худая сука с шерстью, вытертой до кожи на боках, носила в зубах обглоданный олений рог — свой «трофей» с охоты. «Умри, но не выпусти добычу, — говорила она, — иначе голод сломает твой хребет».
Их дни были ритуалом выживания. На рассвете — патруль вдоль забора с колючей проволокой, оставшейся от людей. Потом охота: Шкет, прижав уши, гнал крыс в угол, а Буся давил их тяжелыми лапами. В полдень, когда солнце слепило глаза, спали в тени вагонетки, сбившись в кучу. К вечеру, если повезло, делили добычу: жесткое мясо, кости, которые Царапка закапывала «на черный день». Собачье племя делилось на кланы. У ручья, где вода еще текла, селились альфа-стаи — мастифы с шеями в шрамах, овчарки с желтыми глазами. Они рычали на слабых, отбирая лучшие куски. На заброшенном рынке ютились дворняги, рожавшие щенков в ящиках из-под гнилых овощей. А у вокзала — изгои. Те, кто не вписался в закон стаи: калеки, чужаки, мечтатели.
Ночи принадлежали Баррикаду. Старый пес, чья морда была седой, а клыки стерты до десен, лежал на перроне, уставившись в рельсы. Он не рассказывал сказки — он *чуял* их. «Чувствуешь? — ворчал он, когда Шкет подкрадывался. — Ветер с востока несет пыль с чужой шерсти. Не собачьей. Острой, как иглы ежа». Его голос дрожал, будто от боли: «Они проходили тут. С шипением, с гортанными криками. Их глаза горели в темноте, как угли… А потом ушли. Сворачивались клубками в вагонах, и поезд увозил их прочь». Шкет прижимался к холодным рельсам, пытаясь уловить вибрацию прошлого. Но чувствовал только дрожь земли от бега стай за территорию.
План созрел в ту ночь, когда Баррикад умер. Старый пес лег на рельсы, обнял их лапами и перестал дышать. Шкет, обнюхивая тело, нашел в его гриве стекляшку — синюю, с трещиной. Она пахла… иначе. Не кровью, не землей. Чем-то холодным и далеким. «Это с того мира, — прошептала Царапка. — Где псы бегут, не уставая, а кости сами падают с неба». Но Шкет знал: это знак. Он начал собирать «нездешние» вещи. Обрывок проволоки, блестящий, как змеиная кожа. Камень с дырой, свистящий на ветру. И главное — осколок керамики с рисунком: существо с острыми ушами и глазами-щелями. Его друзья не понимали. «Ты нюхаешь эти штуки, как сука чует щенков, — ворчал Буся. — Это безумие». «Нет, — отвечал Шкет. — Это карта». Он не знал, как объяснить зов в крови. Как желание карабкаться на крыши, хотя собаки боялись высоты. Как ночные зрачки, расширяющиеся, чтобы видеть сквозь тьму.
В день, когда Шкету исполнился год, он забрался на водонапорную башню. Отсюда городок казался лоскутом грязного меха, прошитым серебром рельс. Ветер трепал шерсть, пахнущую пылью и свободой. Внизу, у вокзала, Гавчик выл, зовя его назад. И тогда он услышал. Сперва — гул, как от роя пчел. Потом — лязг, будто небо царапали железные когти. Шкет замер. Сердце билось в такт, словно откликаясь на зов. «Тыыыу-тууу…» Гудок. Или вой? Или крик самой земли? Шкет поднял морду. На востоке, за холмом, вспыхнул огонек — зеленый, как его глаза. Мигающий. Приближающийся.
Он прыгнул вниз, на мягкую крышу склада. Его лапы, гибкие и беззвучные, несли туда, где друзья жались друг к другу, поджав хвосты. «Это конец света? — скулил Буся. — Альфы говорили, что однажды…» «Нет, — перебил Шкет. Его голос звучал чуждо, словно два металлических лезвия. — Это начало».
А вдалеке, перекликаясь с гудком, завыл ветер. И пахнуло валерьянкой.