Дверной звонок тренькнул, и я замерла с мокрой тряпкой в руке — мыла пол, как дура, в субботу утром, будто это могло отогнать тоску. Открыла дверь, и там он. Дима. С букетом ромашек, перевязанных бечёвкой, будто с рынка тащил. Цветы чуть пожухли, лепестки осыпались на его кроссовки. Он смотрел на меня, и глаза у него были такие… будто два года назад не он ушёл, хлопнув дверью, а я его выгнала. «Лер, — сказал он, и голос сел, как от простуды. — Я всё понял. Был идиотом. Можно поговорить?»
Я стояла, чувствуя, как тряпка холодит пальцы, как сердце колотится где-то в горле. Два года. Два года я выковыривала его из себя, как занозу. Выбрасывала его футболки, стирала его запах с простыней, училась не проверять его соцсети. А теперь он тут, с этими чёртовыми ромашками, и я… я дрогнула. Как последняя идиотка.
— Заходи, — буркнула я, отводя взгляд. — Только обувь сними, пол чистый.
Он разулся, неловко, чуть не уронив букет. Прошёл на кухню, сел на табурет, который всегда скрипел под ним. Я поставила чайник, хотя руки дрожали, и всё внутри кричало: «Гони его, Лера! Гони!» Но я молчала. Смотрела, как он теребит бечёвку на букете, как щурится от солнца, льющегося в окно. И думала: «Бывший вернулся через два года. Кажется, он другой».
Первая неделя была как в дурном кино. Он звонил каждый вечер, спрашивал, как день, шутил про мою привычку забывать зонтик. Приносил кофе — капучино с корицей, в бумажном стакане, ещё горячий. Однажды встретил меня у работы, под дождём, с этим своим дурацким зонтом, который протекал. Мы шли, промокшие, хохотали, и я вдруг поймала себя на мысли: «А что, если он правда изменился? Что, если жизнь его стукнула как следует?»
Мы гуляли по набережной, и он рассказывал, как уволился из той конторы, где пропадал ночами. «Теперь всё по-другому, Лер, — говорил он, глядя на реку, а не на меня. — Я хочу семью. Хочу, чтобы всё было правильно. С тобой». Его слова были как тёплый шарф в ноябре — грели, но я всё равно мёрзла. Потому что помнила. Помнила его «ты слишком давишь», его «мне надо время», его молчание, когда я ждала хотя бы слова.
Но я верила. Или хотела верить. Покупала сыр, который он любил, готовила пасту, как раньше. Он приходил, и мы ели, сидя на моей крохотной кухне, и я ловила его взгляд — тёплый, как в самом начале. И думала: «Может, это и есть второй шанс?»
А потом началось. Мелочи, которые я сначала гнала от себя, как назойливых мух. Он опаздывал — на полчаса, на час. Говорил: «Прости, замотался». Я кивала, хотя в горле ком. Однажды застала его за телефоном — он быстро убрал экран, пробормотав: «По работе». Я не спросила. Не хотела знать. Но что-то внутри уже скрипело, как старый паркет.
Через месяц он снова стал собой. Тем Димой, который морщился, если я просила провести выходные вместе. «Лер, ну что ты как ребёнок? — говорил он, когда я хотела поговорить. — Я же не сижу дома, я занят». Его голос был как лезвие — тонкий, но резал до кости. А я всё равно готовила ему ужин. Всё равно ждала его звонков. Потому что любила. Потому что боялась, что без него — пустота.
Всё лопнуло в ноябре. Холодный вечер, я сидела на кухне, теребя край скатерти. Он пришёл поздно, пахло пивом, хотя он клялся, что был «с коллегами по делу». Я хотела сказать, что мне больно. Что я вижу, как всё повторяется. Но он заговорил первым.
— Лер, ты опять? — сказал он, бросив куртку на стул. — Я же стараюсь. Чего тебе ещё?
Я смотрела на него — на его нахмуренные брови, на его пальцы, барабанящие по столу. И вдруг поняла: он не изменился. Это я другая. Я больше не хочу быть той, кто ждёт. Кто молчит. Кто прощает.
— Стараешься? — сказала я, и голос был чужой, твёрдый. — Ты даже не извинился за то, что сделал два года назад, Дим. Ты просто вернулся, как будто я — запасной вариант. Но я не вариант. Я человек.
Он молчал. Смотрел в окно, где фонари размазывались в дожде. А потом сказал, тихо, почти шёпотом:
— Может, ты права. Может, я правда не тот, кто тебе нужен.
Я ждала, что он скажет ещё что-то. Что будет спорить, как раньше. Но он встал, надел куртку и ушёл. Дверь щёлкнула, и я осталась одна. С тиканьем часов. С холодным чаем. С собой.
Прошло три месяца. Я не пишу ему, не звоню. Иногда вижу его в соцсетях — он улыбается, обнимает какую-то блондинку. И я не чувствую ничего. Только лёгкую грусть, как от запаха осенних листьев. Я научилась быть одна. Не одинокой — свободной. Пью кофе по утрам, читаю книги, хожу на танцы, где смеюсь над своими неловкими па. Я больше не жду, что кто-то сделает меня целой. Я и есть целая.
Но иногда, когда город засыпает, я думаю: а вдруг он изменится? Не для меня — для неё, для той блондинки. Станет тем, кем клялся быть. И эта мысль — как укол. Не боль, а вопрос. Вопрос, который я несу с собой, как старый билет в кармане. И живу дальше.