Она проснулась поздно, когда солнце уже перевалило за крыши фабричных корпусов. В каморке на Длинной стене пахло сыростью и старыми досками. Съела вчерашнюю лепёшку, запила кипятком с размоченными сухарями - привычный завтрак последних месяцев. Потом достала из-под матраса шёлковые чулки, развернула тонкую бумажную обёртку и замерла, любуясь.
Тридцать семь белых пластинок - треть месячного заработка в швейном цехе. Безумие. Но когда она примерила их вчера в лавке "Люкс" на Рыночной площади и увидела, как преображаются её ноги, стало ясно - без этой роскоши она не уйдёт.
"Хотя бы в этом я буду красивой", - подумала девушка, осторожно пряча покупку в потайной карман юбки. Пальцы дрожали - не от холода, а от осознания собственной глупости. Эти чулки могли бы оплатить две недели приличного питания или мешок угля на зиму. Но после вчерашнего вечера у зеркала в лавке она поняла: если не купит их сейчас, завтра передумает, а послезавтра снова будет ходить в застиранных хлопчатобумажных.
Вышла на улицу и сразу пожалела о лёгком платье. Осенний ветер пробирался под подол, заставляя ёжиться. Над городом висели низкие тучи, а с Железного завода, как всегда, тянуло гарью. "Надо было надеть пальто", - мелькнуло в голове, но она отогнала мысль. Пальто выдавало бы в ней работницу, а сегодня она играла другую роль.
Кривая улица встретила её привычным запустением. Семь домов по нечётной стороне - её "рабочая зона". Здесь не было рыночной суеты, не шатались пьяные работяги с соседних фабрик. Только редкие прохожие да старухи у подъездов, слишком занятые своими делами, чтобы обращать внимание на одинокую девушку.
"Не нужно, а можно", - мысленно повторила она свою мантру. Пять месяцев назад, когда сократили ставки в цехе, а потом и вовсе уволили "в связи с оптимизацией", эта мысль казалась кощунственной. Но после недель подработок в прачечной, где руки разъедало щёлочью, а платили гроши, после того как пришлось продать отцовские часы и перешить мамино платье...
Однажды вечером, считая жалкие монеты на столе, она вдруг поняла: есть вещи, которые продаются дороже и быстрее. Не её честь - его уже давно не было, растоптанного голодом и унижениями. А тело... Тело ещё могло работать.
Первый раз дрожала так, что клиент пожалел её и отдал деньги просто за разговор. Второй раз было легче. К пятому она уже выработала правила: только днём, только на Кривой, только по собственному выбору. И никогда - с пьяными.
Сегодня что-то пошло не так. Студент в университетском мундире, обычно самые жадные, вдруг покраснел и убежал, не договорив предложения. Мастеровой из слесарной мастерской, вместо того чтобы заговорить, перекрестился и поспешил прочь. Даже менторы из Университета - те самые, что обычно смотрят сквозь людей, - на этот раз заметили её. Один даже обернулся, но в его взгляде было не привычное презрение, а... страх?
"Воображаю", - фыркнула девушка, но неприятный осадок остался.
Дождь начался внезапно, превратив её чулки в мокрую сетку на ногах. Уличные мальчишки, обычно дразнившие её "рябой", сегодня молчали. Один только крикнул что-то про "тень за спиной", но когда она обернулась, увидела лишь мокрую стену с причудливыми подтёками.
"Хватит на сегодня", - решила она, уже поворачивая назад, когда за спиной раздался голос:
- Доброго дня, барышня.
Старик. Не просто пожилой - древний, как сама Кривая улица. Его мешковатый костюм когда-то был коричневым, но выцвел до неопределённого грязного оттенка. На котелке болталось жухлое перо, а лицо... Лицо было словно слеплено из разных частей - один глаз мутный, другой неестественно блестящий, волосы росли клочьями, будто его несколько раз частично вылечили от облысения.
- И вам не хворать, - буркнула девушка, делая шаг назад. От старика пахло аптекой и чем-то ещё - сладковатым и тошнотворным.
- Пять жёлтых, - прошептал он, и её сердце ёкнуло. Жёлтые пластинки - это месячный заработок хорошего мастера. Но что-то в его взгляде...
- Вы меня с кем-то спутали.
- О нет, милая. Я именно тебя искал. - Его голос вдруг изменился, стал глубже, моложе. - Ты ведь считаешь по ночам? Знаешь, сколько стоит твоя молодость? Я могу дать больше.
Он сделал шаг вперёд, и девушка увидела, что его зубы... Их было слишком много. И все - острые.
- Отстань! - она резко отпрянула, натыкаясь на стену.
Старик засмеялся - звук, похожий на скрип несмазанных колёс.
- Ты уже продала себя по частям, дитя. Разве не лучше отдать всё тому, кто оценит по достоинству?
Его рука потянулась к ней, и в этот момент девушка заметила - пальцы слишком длинные, с неестественными суставами...
Она вскрикнула и бросилась бежать. За спиной раздался вздох - тоскливый, обидчивый, а потом... тишина. Обернувшись на повороте, она увидела - переулок пуст. Как будто старика и не было.
Дома, дрожащими руками разжигая печку, девушка вдруг почувствовала - в кармане что-то есть. Чёрная монета, какой она никогда не видела. На одной стороне - цифра "5", на другой - чей-то профиль, но черты размыты, как будто стёрты временем.
А когда она подошла к зеркалу, чтобы снять промокшие чулки, отражение на мгновение задержалось - и улыбнулось ей, прежде чем повторить её движения.
На следующее утро она снова вышла на Кривую улицу. "Только посмотреть", - убеждала себя девушка.
Старик ждал её у третьего дома. На этот раз в его руках была толстая пачка жёлтых пластинок.
- Я знал, что ты вернёшься, - сказал он, и его голос звучал уже совсем иначе - молодо и соблазнительно. - Ведь ты хочешь узнать, сколько на самом деле стоит твоя душа?
Дождь снова начал стучать по крышам, когда она медленно кивнула...
Эпилог
На Кривой улице появилась новая легенда. Говорят, иногда по вечерам там можно встретить прекрасную девушку в шёлковых чулках. Она предлагает чёрные монеты - говорят, они приносят удачу. Но те, кто берёт их, вскоре исчезают. А в окнах старых домов по ночам мелькает странный свет - будто кто-то пересчитывает сокровища...
