Когда мне было десять лет, мы с папой собрались в отпуск вдвоём - навестить всех его родственников, хаотично расселившихся по Бурятии и, заодно, напитать хилую меня солнцем и витаминами. Но сначала нужно было по пути заскочить в Омск на пару недель - у папы сессия в институте. Маршрут был сложный – из маленького городка на севере Сахалина в Хабаровск на самолете, потом на поезде в Омск, далее на поезде в Улан-Уде.
Я еще ни разу не ездила в отпуск без мамы, поэтому готовились мы тщательно. Мама писала длинные списки вещей, которые могут нам понадобится, так как летняя погода в Бурятии непредсказуема. А ведь еще и Омск. Потом, перестирав и перегладив все эти вещи, задумчиво рассматривала получившуюся из них кучу, сравнивая ее по размеру с чемоданом.
Чемодан явно проигрывал.
- Галь, ну ты что, нас в космос на сто световых лет отправляешь? Мы же в деревне будем, там дети все лето в трусах бегают! Пару футболок, штаны, ветровку и платье Наташке, а мне две рубашки, футболку, трико и брюки. Все! Трусы и майки еще положи по две пары. Руки есть, постираем.
Мама проредила кучу, но чемодан все равно выглядел так, словно у него вздутие живота и его вот-вот стошнит нашими вещами.
В дорогу мама заплела мне такие тугие косички, что глаза первые несколько дней не закрывались.
Это чтобы голова подольше выглядела прилично, так как сама я заплетаться не умела. А папин максимум в косоплетении - это умение отличить резиночки от бантиков.
Папа договорился с кем нужно, и в Омске нас заселили в комнату в институтской общаге. Комната была крошечной - в ней помещались две кровати с панцирными сетками и письменный стол. Было еще две тумбочки и окно, выходившее на мусорные баки.
- Красота, Наташка, заживем! – потирая руки, ликовал папа.
И зажили.
Он уходил с утра в институт, когда я еще спала, а возвращался поздно вечером, когда я уже спала.
По утрам я читала записки от него с наставлениями, где лежит еда и с обещаниями постараться приехать пораньше.
Я отчаянно скучала, жевала хлеб с колбасой, варила магазинные пельмени в общежитской кухне, рассматривала дождевых червей в луже около общаги и читала книжку Иштвана Факете "21 день". Она тогда казалась мне невозможно скучной, но другой у меня с собой не было. Других детей в обещежитии не было, играть было не с кем, о телевизоре в комнате я даже и не мечтала.
В то время я считалась вполне самодостаточным ребенком, как и большинство детей моего времени. Папа даже и не думал, что меня нужно как-то развлекать.
Бывали дни, когда папа возвращался рано, мы гуляли по городу, сидели в кафешках и даже ходили по магазинам.
Купили маме какой-то модный миксер, таких у нас в городе не было, а мне восхитительную заколку. Что-то типа гибкой проволоки, обмотанной слоем поролона, сверху обшитой тканью, а на концах металлические кружочки. Я выбрала черную, переливающуюся фиолетовыми и зелеными искрами. Шикарная штуковина, ее можно было намотать на косу или хвост. Мне еще несколько лет после этого отпуска все подружки завидовали - у нас на Сахалине таких не было.
- Почему ты всегда так поздно возвращаешься? - тоскливо спрашивала я папу.
- Очень много занятий, Наташ, сессия же, - скорбно вздыхал папа.
Однажды я открыла его тетрадь, просто из любопытства, и наткнулась на расписание занятий. В конце почти каждого учебного дня его рукой было написано "Жигули".
- Пап, а что такое Жигули в расписании?
- А, это занятия по автомобилям, дочь.
- Зачем вас учат на автомобили, если ты землеустроитель? - допытывалась я.
- Человек с высшим образованием должен быть разносторонне развит, Наташа. Землеустроители изучают свои приборы – нивелир, тахометр и прочие, и транспорт, на котором передвигаются, понимаешь? – не моргнув глазом, объяснил папа.
Как-то, гуляя с ним по городу, я увидела вывеску "Жигули - пивной бар".
Мой десятилетний мозг, уже неделю занятый только подсчетом поголовья дождевых червей в лужах, мгновенно сложил папино расписание в тетради с этой вывеской, приплюсовал поздние возвращения и выдал довольно стройную теорию.
- Папа, я все поняла, ты сюда ходишь после занятий! - обвиняющим перстом указала я на вывеску.
Папа отбивался, убеждая меня, что никакой связи между баром, расписанием и его поздними возвращением нет, но я устроила скандал со слезами, обвинениями и обещаниями все рассказать маме.
И хотя папа вины не признал, но с тех пор занятия стали заканчиваться днем.
Потом у нас с ним было много совместных отпускных впечатлений из Бурятии. Мы с ним пасли баранов, целое стадо которых жило у бабушки. Ездили вдвоем верхом на коне в соседнюю деревню. Свалились с мотоцикла в реку, когда ехали по берегу – никто не пострадал, но маме об этом не рассказали. Купались в ледяной горной речке. Гонялись за петухом по всему двору, чтобы выдрать перья из его хвоста, потому что мне захотелось писать ручкой с пером. Спали разок на сеновале, а потом я выдирала репейник из волос, собранных в лохматый хвост вместо аккуратных маминых косичек. Пила парное молоко прям только из-под коровы, хотя молоко терпеть не могла. Это был единственный раз в жизни - тогда, с жареной картошкой это было божественно вкусно. Научилась у местных пацанов новым матерным словам, а у бабушки – ощипывать курицу.
И я совершенно забыла про эти Жигули.
Вспомнила совсем недавно, спустя тридцать пять лет, когда мы с мужем наши детские курьёзы обсуждали.
И я, так хитро прищурив глаз, укоризненно припоминаю папе:
- А пооооомнишь?
А он, не моргнув глазом:
- Не было такого. Мы с тобой весь Омск исходили вдоль и поперек, миксер хороший маме урвали, а тебе заколку такую модную. Шикарная была заколка, помнишь? В деревне перо у петуха выдрали. В горной речке купались и я заболел. Потом лежал с температурой 40 в домике для гостей, пить так хотел, а встать не мог. А ты ко мне даже ни разу не зашла, воды не принесла, - обиделся на меня папа.
А я про его болезнь вообще не помню.
Вот теперь даже не знаю, у кого из нас психологическая травма тяжелее.