Полуторолитровая, из темно-зеленого стекла, она стояла у стеллажа с чипсами, будто забытый артефакт. Этикетка, облезлая по краям, едва хранила название — «Ярпиво», как стертая надпись на надгробии. Горлышко, заляпанное засохшей пеной, зияло пустотой. Сквозь грязное окно пробивался тусклый свет, но бутылка оставалась в тени, как и её хозяин.
**Мужик** сидел на картонке, прислонившись к холодильнику с газировкой. Его куртка, выцветшая до серо-болотного, висела мешком, обнажая рваный свитер под ней. Лицо — будто вырубленное топором: сломанный нос, щетина с сединой, морщины, словно трещины в бетоне. Но глаза... Блекло-голубые, как выцветшие джинсы, они смотрели *сквозь* входящих, будто те были тенями из другого измерения. В руке — бутылка, на полу — пустой стаканчик, придавленный сапогом.
**Магазин** пах сыростью и пылью. На полках — тушенка с облупившимися этикетками, банки с грибами в уксусе, пачки лапши «Доширак». Над прилавком висел календарь с озером Севан — синева воды кричаще контрастировала с серыми стенами. Из динамиков лилась бесформенная музыка, прерываемая хриплым голосом диджея: *«...завтра ожидаются заморозки...»*.
**Продавец** Арсен, армянин с лицом, словно высеченным из камня, пересчитывал сдачу в кассе. Мужик вдруг поднялся, пошатываясь, подошел к входной двери и толкнул ее плечом. Дверь с глухим стуком прикрылась, оставив лишь щель в палец шириной. Ветер перестал рвать листовки с акциями, приклеенные к стеклу скотчем.
— Чтоб не дуло, — хрипло пояснил мужик, возвращаясь на картонку. — А ты потом, как я уйду, откроешь.
Арсен даже не поднял головы, будто это было частью их немого договора. Мужик тут грелся годами — иногда помогал разгружать ящики, чаще просто сидел, как мебель. Дверь то прикрывали, то открывали — в зависимости от того, насколько пьян был мужик или холоден ветер.
— Спасибо, брат! — мужик вдруг вскинул бутылку, будто предлагая тост. — Ты самый человечный человек!
— Все нормально… — Арсен буркнул, продолжая щелкать кнопками кассового аппарата.
Тишина повисла густо, как смог. Мужик ковырял ногтем этикетку, потом спросил, не глядя:
— Ну а как у вас там… дома… все хорошо?
Арсен замер. Его пальцы сжали купюру, будто пытаясь раздавить невидимого жука. Он посмотрел на календарь с Севаном, потом на бутылку в руках мужика.
— Все хорошо, брат.
Мужик кивнул, словно ответ был предсказуем. Допил пиво до дна, глотая горечь дрожжей и собственных слов. Пустая бутылка глухо стукнула о дно мусорного бака.
— А у нас, вот… война, — бросил он в тишину.
Арсен ничего не ответил. Он просто подошел к двери, толкнул ее, впуская порыв ледяного ветра. Мужик поднялся, шатаясь, вышел в серую муть улицы. Дверь захлопнулась за ним.
Арсен вернулся за прилавок. Война осталась снаружи — в другом измерении, где пили из бутылок и говорили то, что нельзя было забыть.