Если и не все артисты удрали из Советской России в Гражданскую войну, то это не значит, что оставшиеся приняли Октябрьскую революцию и победу большевиков в Гражданской войне. Не удрали, а жить надо. И вот – играют пьесу «На дне» (1902) Горького, в которой автор только смутно предчувствует и саму революцию и её победу. Тем самым явившись – я это так называю – настоящим реалистом, чующим в социуме то, что уже родилось (склонность к революции), а никто больше ещё не видит.
И вот 1922 год. Где-то около апреля. Кончилась Гражданская война. Массовые крестьянские выступления против главенства большевиков в советах. Кронштадтское восстание, подавленное, но учтённое. Год, как перешли к НЭПу. Может ли в глубине души антисоциалистически настроенный артист почуять аналогию в сохранении командных высот в политике и экономике у партии большевиков с… предчувствием революции 1905 года в 1902-м году? – Может, если он классный артист, пластилин в руках постановщика, не менее классного артиста и потому тоже пластилина в руках автора, Горького.
Как им играть пьесу о таком неведомом предчувствии? – Странностями. Ими выражается подсознательный идеал, не данный сознаниям их всех. Ибо обычность + странность → катарсис. Формула закона художественности по Выготскому, который сам Выготский в 1922 году ещё не сформулировал, но тот в нём уже живёт:
«(нрзб)...но простота, грубоватость, свежесть неподдельные, хотя и тяжеловесные. Это - актер с невыработанной совершенно еще манерой игры, с множеством неожиданных и нерассчитанных случайностей, - но с дарованием несомненным и хорошим.
«На дне»…» (https://psyanima.su/journal/2011/4/2011n4a7/2011n4a7.pdf).
Так хотелось бы Выготскому, которому, как читателю известны странности, данные самим Горьким:
«Гордый человек, с которого слиняли все социальные краски, бывший человек, горьковский босяк – фигура отвлеченная, нежизненная, почти символ, во всяком случае химера. Проститутка, живущая «Роковой любовью»; шулер, проповедующий сверхчеловека – и еще, и еще – подрумяненные души, иноки мечты и невозможности. Этим и дорога пьеса» (Там же).
Так Выготскому хотелось бы, но такие артисты и постановщик в Гомель не приехали. И Выготский ужасается:
«…а не изображением нищеты и ночлежки…
… Вывести вперед бытовое обличие пьесы и значит погубить ее. Эти философствующие босяки, разговаривающие афоризмами, - академия какая-то, а не ночлежка, как уже отмечалось много раз – нелепы и фальшивы в плане бытовом и натуралистическом.
Сатин (Вурманский) в своем солидном сюртуке и глядел каким-то профессором, - не говорил, а читал лекцию.
Соснин в бароне подчеркнул одни бытовые черты, а вечного тумана в голове и сердце, великолепной нелепости, живописной и трогательной беззащитности и беспомощности этой химерической фигуры не передал. И вышло что-то практически деловитое, даже злое.
Вершинин (Лука) – очень хороший актер – свободный, непринужденный с выработанной и уверенной манерой, с подлинным юмором. Но Лука его, с подчеркнутыми особенностями бытового говора и распева речи потерял в романтической иронии, непростой лукавости – небывалого еще служителя мечты и поэта вранья. Последний акт – прямо какое-то заседание – так чинно и деловито - просится в протокол…
… На этом кончаю. Мне жаль, что я могу показаться брюзгой в этих строках – то не так, и это тоже. Я хотел бы, чтоб меня поняли так: это только отрицательная реакция на игру Соснина и других; отзыв на то, что в ней не прозвучало; указание на то, чего в ней нет и искать нельзя. Я правильно озаглавил бы эти строки так: то, чего не было. Потому что я об этом все и пишу» (Там же).
25 апреля 2025 г.
